Игра Олимпа: Освобождение (ЛП) - Райли Хейзел
Я отрываюсь лишь для того, чтобы прошептать прямо в её губы: — Я никогда не хотел быть твоим другом.
— Я тоже, — признается она.
— Я пытался, но… мне было невозможно не влюбиться в тебя. Ты словно создана специально для того, чтобы я тебя любил, — тяжело дыша говорю я, всё еще опьяненный поцелуем и этим моментом.
Она едва заметно улыбается — возможно, из-за моего признания, а возможно, потому, что песня Элвиса продолжает играть на повторе и чертовски точно подходит к тому, что я ей сказал.
— Тогда продолжай меня целовать и давай перестанем быть друзьями, — приказывает она.
И мы так и остаемся стоять и целоваться возле нашего окна, выходящего на полдень.
ИГРА РАЗУМА. Афина
Глава 1. «Я ХОЧУ ДЛИННЫЕ ВОЛОСЫ И ПЛАТЬЯ В ЦВЕТОЧЕК»
Богиня мудрости, войны и искусств, любимая дочь Зевса, Афина была самой мудрой и бесстрашной среди богов Олимпа. Зевсу предсказали, что его собственный ребёнок отнимет у него трон, подобно тому как сам он отнял власть у своего отца Кроноса. Поэтому, когда Метида забеременела, он проглотил её, и Афина родилась из его головы — уже взрослой и облачённой в доспехи.
Афина, тринадцать лет
— Гермес, я тренирую тебя уже почти пять лет и до сих пор ни разу не видел от тебя нормального джеба. А джеб — одна из первых вещей, которым учатся, — раздаётся глубокий голос Диомеда.
Джеб и правда один из самых первых ударов, которым учит тренер по боксу, и заодно один из самых простых. Это всего лишь быстрый удар передней рукой, а прямой задней — другой.
Диомед — наш личный тренер по боксу с тех пор, как нам исполнилось девять. Афродита единственная не занимается этим спортом, потому что у папы на неё другие планы. Она у нас нежный цветочек и должна посвящать себя «женским занятиям».
Я тоже девочка, но со мной обращаются совсем иначе. Мне нельзя отращивать такие же длинные волосы, как у неё, хотя я часто представляю, как они доходят мне до талии и закрывают всю спину. Мне нельзя носить цветные платьица в цветочек, как те, что висят у неё в шкафу, потому что мне полагается одежда менее легкомысленная и более простая. Я часто тайком пробираюсь в её комнату и провожу пальцами по тканям. Мне не разрешают играть в куклы, но я часто разглядываю куклу сестры — с длиннющими чёрными косичками и в белом платьице.
Мама утверждает: если каждый день повторять себе, что на самом деле мне всё это не нужно и меня устраивает то, что мне навязывают, в конце концов я обману собственный мозг и убежу себя, что ни по чему из этого не скучаю.
Я усвоила, что, когда я слушаюсь папу, его глаза загораются чувством, которое он называет «гордостью». Когда я делаю то, чего он хочет, он хвалит меня: «Умница, Афина, я тобой горжусь». И мне хорошо, когда он мной гордится, даже если я делаю совсем не то, чего хочется мне самой.
Каждый месяц Диомед отчитывается перед нашим отцом о тренировках, прогрессе и сильных сторонах каждого из нас. Аполлона он хвалит за невероятную для его возраста силу и уверен, что со временем она станет ещё больше. У Хайдеса, напротив, безупречная техника: он точно следует указаниям и идеально выполняет каждое движение. По словам Диомеда, я очень быстрая и ловкая благодаря своему небольшому росту и хрупкому телосложению. А Гермес… ну, у него ничего этого нет. Он не любит бокс, а для нашего отца это повод для стыда и разочарования.
Гермес валится на пол нашего домашнего спортзала и с громким стоном растягивается на нём.
— У меня не получается! — визжит он. — У меня вообще ничего не получается. Ненавижу всё это. Я хочу заниматься чем-нибудь другим!
Диомед проводит руками по каштановым волосам, окончательно их растрёпывая. Он взрослый мужчина, как папа, высокий и крупный. У него самое доброе лицо из всех, что я когда-либо видела. Возможно, потому что мне знакомы только холодные взгляды родителей и бесстрастные лица мужчин, которые на них работают.
Аполлон и Хайдес продолжают тренировку, а я останавливаюсь, вся в поту и тяжело дыша, чтобы посмотреть на сцену, которая в последнее время повторяется всё чаще.
Диомед опускается на колено рядом с Гермесом.
— Я знаю, что тебе не нравится. Но что, по-твоему, я должен сказать Кроносу?
Гермес болтает ногами в воздухе и демонстративно капризничает, как умеет только он. Гермес превращает в спектакль вообще всё, зачастую просто потому, что ему нравится сам процесс.
— Что я безнадёжен и нет смысла тратить на меня время!
— Если я ему это скажу, он решит, что виноват я, потому что не умею тебя учить. Уволит меня, найдёт другого тренера, а тебе всё равно придётся ходить на занятия.
Гермес садится. Я вижу только его безупречный профиль и взгляд, устремлённый в пустоту, пока он обдумывает слова нашего тренера.
Наконец Диомед поднимается и протягивает ему руку.
— Давай, Герм. Ты справишься.
— Думаешь? Я не настолько ужасен?
Он медлит.
— Ну… ужасен. Но можешь стать чуточку менее ужасным, чем сейчас.
Я невольно усмехаюсь и тут же пытаюсь скрыть улыбку. Снова хватаюсь за ручки скакалки и продолжаю прыгать. Диомед постоянно повторяет, что прыжки со скакалкой развивают чувство ритма, выносливость и координацию, а потому чрезвычайно важны.
— Отлично, Хайдес, — говорит Диомед, указывая на него.
Брат стоит в углу неподалёку от меня и занимается боем с тенью — имитирует поединок без противника. Диомед требует, чтобы мы представляли перед собой соперника и соответственно уклонялись и атаковали. Я никому в этом не признаюсь, но моими противниками почти всегда становятся отец и я сама. Я изо всех сил пытаюсь представлять других людей, но у меня почему-то не получается.
— Так держать, Аполлон. Закончи круг упражнений и потом тоже немного поработай с тенью.
Круги упражнений — худший кошмар Гермеса. В них входят упражнения на пресс, отжимания, приседания и задания на равновесие. Хорош он только в последних — даже лучше всех нас. Кажется, чувство равновесия у него врождённое.
Когда мы заканчиваем каждый со своим заданием, то собираемся вокруг Диомеда. Гермес так тяжело дышит, что нам приходится подождать несколько минут, пока он немного придёт в себя.
— Первые годы я в основном учил вас наносить удары, но теперь мы переходим к новой части тренировок. Будем серьёзно работать над защитой, потому что в боксе побеждает не тот, кто наносит больше ударов или бьёт сильнее, а тот, кто умеет ударить и не пропустить в ответ. Ясно? Я хочу, чтобы вы никогда об этом не забывали.
Мы киваем. Герм — заметно менее убеждённо.
— Со следующего занятия вы будете работать в парах, и мы начнём отрабатывать атаку и защиту — в экипировке и аккуратно, чтобы никто не пострадал. На сегодня всё. Можете идти. Молодцы, ребята.
Каждое занятие Диомед заканчивает одной и той же фразой: «Молодцы». Даже в те дни, когда мы ошибаемся чаще обычного или показываем плохие результаты. Он неизменно говорит это, глядя по очереди на каждого из нас четверых, хотя Гермес никогда ему не верит.
Мы возвращаемся в свои комнаты, болтая обо всём, что приходит в голову, и время от времени подбадривая Гермеса. Когда я вхожу к себе, она уже здесь — лежит на животе поперёк моей кровати и болтает ногами в воздухе. Перед ней раскрыта книга, которую она тут же бросает, заметив меня.
Афродита вскакивает как пружинка, и её голубые глаза вспыхивают хорошо знакомым мне восторгом.
— Ну как? Научи меня чему-нибудь!
Афри ужасно хочет заниматься боксом вместе с нами. Ей нравится мысль о том, что она сможет защитить себя и сумеет напасть, если это потребуется. Наш отец считает, что такое занятие не подходит девушке вроде неё и может испортить её женственность. Которой у меня, судя по всему, вообще нет. Поэтому очень часто, когда я возвращаюсь с тренировки, она уже ждёт меня в моей комнате, а я стараюсь научить её всему, чему успела научиться сама.
