Игра Олимпа: Освобождение (ЛП) - Райли Хейзел
Весь июль мы с Психеей играем в Соль и Перец. Погружаемся в эти новые личности и ходим развлекаться в EUPHORIA Диониса. Почти каждую ночь, потому что по острову разгуливает убийца, который охотится на девушек, работающих у моей сестры, а конечная его цель — добраться до неё самой.
И хотя лето началось беззаботно, вместе с нашей новой игрой, мой мозг всё равно остаётся настороже. Я не ухожу из клуба Афродиты, если рядом нет братьев, которые могут за ней присмотреть; Тимос, её телохранитель, всегда следует за ней по пятам, но я не слишком доверяю его способностям. Может, я просто заноза в заднице… а может, слишком сильно люблю сестру, чтобы доверить её защиту незнакомцу, который делает это только ради денег. Одновременно я всё время слежу и за Психеей. Даже после того, как мы понимаем образ действий убийцы и она, по идее, должна быть в безопасности, потому что её имя начинается на «П», а Пиони, ещё одна несчастная девушка с «подходящим» для убийцы именем, уже мертва. Психея ведь так и не сказала мне своё настоящее имя — оно может начинаться с другой буквы, и тогда она тоже окажется в списке избранных.
Я начинаю беспокоиться и за неё. Почти как… почти как будто у меня наконец-то появился друг. Впервые в жизни кто-то, кто мне дорог помимо братьев и сестры. Или почти как будто я по уши в неё втрескалась.
Когда убийцу наконец ловят, и Кронос жестоко его казнит, лето снова приобретает прежний вкус. Мы всё ещё потрясены случившимся, и целую неделю после смерти Делайлы никто из нас не появляется в игровых залах. Сотрудники не знают, чем закончилась история с убийцей, и тем более не знают, кто он такой, но им сообщают, что опасности больше нет.
В первую неделю августа мы снова переступаем пороги своих игровых залов. Семь дней отсутствия оборачиваются для меня сменой тяжелее обычного: приходится драться с четырьмя мужчинами, и все четверо сдаются почти сразу. Даже нормального удара нанести не способны — почти жалко их.
Мне удаётся сохранять концентрацию, хотя имя Психеи беспрерывно звучит где-то в уголке головы. Только о ней я и думаю, пока бегу к нашему обычному укромному месту посреди одной из боковых дорожек, известных только нам, Лайвли.
Соль уже там, вместе с одеждой и париками на сегодняшний вечер.
Мне нравится Афина, которой я становлюсь рядом с ней. Нравится потому, что Перец, моё альтер эго, — не маскировка и не выдуманная личность, за которой я прячу настоящую себя. Это та, какой я могла бы быть, если бы отец годами не манипулировал моим сознанием. Вернее, это одна из частей, которые я могла бы добавить к самой себе.
Мне нравится бокс, нравятся мои игры, нравится уметь быть рациональной и холодной. Мне нравится быть сильной, но иногда хочется позволить себе быть ещё и хрупкой, нежной. Лёгкой. Беззаботной.
Когда я Перец, в неоновом парике и обтягивающих юбках, мне кажется, что любое моё желание может исполниться. Кажется, будто те ракушки, наполненные песком, действительно что-то значат.
— Соль и Перец снова вместе! — объявляет Психея.
Я дарю ей полуулыбку, на что она закатывает глаза и бормочет что-то очень похожее на «бука».
Несмотря на долгий перерыв, мы быстро возвращаемся к привычному ритму. Идём в EUPHORIA, опрокидываем по два виноградных шота и ныряем в танцующую толпу. Иногда включают незнакомую мне песню, которая вдруг нравится, и я спрашиваю у Психеи название. Кажется, она знает их все, от первой до последней. Я записываю их по мере того, как открываю для себя, и иногда потом сижу в комнате, ищу в интернете и слушаю снова.
Они вызывают те же ощущения, что и в игровом зале, и всё-таки чего-то не хватает. Чего-то со звёздочками-веснушками и звонким смехом.
Психеи.
Мы всегда остаёмся почти до закрытия, а потом гуляем по пустынным и укромным улочкам Олимпа. Я направляюсь домой, она — в жильё для сотрудников. Я говорю мало, только когда она сама начинает разговор или задаёт вопросы. А вопросов у неё, между прочим, огромное количество. Мне всё время кажется, что мои ответы никогда не бывают достаточно интересными, никогда не оказываются тем, что другому человеку хотелось бы услышать.
Но сегодня ночью в воздухе чувствуется что-то другое. Помимо общего облегчения от того, что убийца больше не бродит по острову, убивая людей, а наша милая, всеми любимая Афродита теперь в безопасности.
Что-то во мне. Что-то в ней. Что-то между нами.
Мы молчим, выходя из клуба и направляясь по привычной дороге. Психея не произносит ни слова, не задаёт ни одного вопроса. И хотя тишина не давит, я начинаю задумываться, не стоит ли мне обеспокоиться и спросить, всё ли у неё хорошо.
Когда мы доходим до места, где я обычно переодеваюсь обратно, а потом мы расходимся, она медлит.
— Хочешь сходить на пляж? — предлагает она.
Я просто киваю.
Августовская ночь особенно душная, влажность липнет к коже, и без того мокрой после танцев, так что мне приходится собрать волосы, чтобы хоть немного освободить шею. Интересно, как она вообще это терпит, учитывая, что на ней ещё и парик. Ни малейшего ветерка, поэтому мы идём по песку до самой воды. Море омывает ноги, но даже оно тёплое.
— Ты в порядке? — спрашиваю я.
Психея садится на песок, скрестив ноги, и смотрит на ровное чёрное море. Сегодня на ней мой самый любимый парик из всех — тот самый, в котором она впервые появилась в клубе Афродиты и впервые там выступила. Электрически-синее каре с чёлкой.
— Вся эта история с убийцей была… тяжёлой, — бормочет она.
— Понимаю. — Я сажусь рядом.
— Она заставила меня подумать: если бы одной из жертв оказалась я, если бы я умерла, то я даже не уверена, приехали бы сюда мои родители. Не уверена, что им было бы не всё равно на свою недостойную дочь-лесбиянку, которая предпочла уйти из дома вместо того, чтобы притворяться гетеро и выйти замуж за мужчину, как им так хотелось.
— Конечно, они бы страдали. Уверена.
Она поворачивается ко мне вполоборота с лёгкой усмешкой.
— Ты врёшь. Ты и сама понимаешь, что сомнение вполне оправданно. У тебя ведь тоже ужасные родители.
Правда. В моём случае я знаю, что Кроносу и Рее было бы жаль моей смерти, но только потому, что папа потерял бы дочь, на которую возлагает все надежды вместе с Аполлоном. Ту, которую лучше всех натренировал быть именно такой, какой ему нужно, свой проект, развивающийся ровно в том направлении, на которое он рассчитывал. Ни по какой другой причине.
— Мне нравится Олимп, знаешь? — добавляет она, заставляя меня удивлённо посмотреть на неё. — Твой отец, конечно, больной ублюдок, от которого лучше держаться подальше, но атмосфера в игровых залах… Здесь все свободны быть теми, кем хотят. Здесь никто не говорит мне, что со мной что-то не так.
— Родители, должно быть, превратили твою жизнь в настоящий ад, если тебе нравится здесь.
Она улыбается.
— Ты даже не представляешь насколько.
— Ты по ним скучаешь?
Она пожимает плечами.
— По ним как по людям? Нет. Они заставляли меня чувствовать себя неправильной, смотрели с отвращением и унижали. По ним как по родителям? Да. Ужасно. Кто бы не хотел красивую, счастливую семью, которая тебя любит?
Никто. Мы с Афродитой, Гермесом, Хайдесом и Аполлоном кое-что об этом знаем.
— Кто бы не хотел маму и папу, которые тебя любят? Которые принимают такой, какая ты есть? — продолжает она. — Разве это не самый минимум, который должен дать родитель? Разве детей не рожают для того, чтобы любить их без всяких условий?
— Знаю, — с трудом шепчу я. Для меня она касается слишком болезненных тем. — Но знаешь, чему я научилась? Семья — это не только родители. И не только люди, с которыми тебя связывает кровь. Это ещё и друзья, которых ты выбираешь, которых случайно встречаешь в жизни. Моя семья — мои братья и сестра, и у каждого из нас совершенно разная биология, разные родители. Нас усыновили в разных концах Соединённых Штатов, и… мы полюбили друг друга, приняли друг друга, поняли.
