Игра Олимпа: Освобождение (ЛП) - Райли Хейзел

— Ты шутишь?

Он выразительно указывает на свое лицо:

— Я похож на человека, у которого в шесть утра есть настроение шутить? Нет. Вруби свои лучшие актерские таланты и выдай мне перформанс всей своей жизни.

У меня отвисает челюсть.

Он снова оглядывает меня с ног до головы:

— И… может, сначала приведешь себя в порядок? Если зайдешь в таком виде, тебя примут за бомжиху, подобранную на помойке.

Одна часть меня рвется заржать, другая — вытолкать его взашей за порог. Какая потрясающая наглость: разбудить меня в субботу в шесть утра, потребовать сыграть обманутую невесту, да еще и облить помоями напоследок. Мой пыл остужает лишь случайный взгляд в зеркало у входа.

Да уж, выгляжу я и правда так, словно всю ночь провалялась на тротуаре в невменяемом состоянии.

— Слушай, я не…

— Лайвли, я умоляю. — Он сокращает дистанцию и берет обе мои ладони в свои, крепко сжимая их и глядя на меня жалобным щенячьим взглядом. — Сделай это ради меня, очень прошу. Взамен проси всё что угодно. Вообще всё, серьезно.

— Мне от тебя ничего не нужно, Майлз.

— Да брось! Я же должен хоть в чем-то тебе пригодиться. В чем угодно.

— Нет.

— Ты даже подумать не успела!

— Если я начну думать, я просто выставлю тебя за дверь и даже рассматривать эту дичь не стану.

Он моментально бледнеет:

— Всё-всё, ладно, не думай. Отключи мозг. Иди смой в ванной тушь, которая уже до подбородка стекла, и погнали на сцену, а?

— Майлз, я…

Внезапно он стискивает мои пальцы с такой силой, что я тихо взвизгиваю от боли. Он азартно встряхивает моими руками:

— Придумал! — выпаливает он, расплываясь в улыбке. — Я знаю, как вернуть должок. Сегодня утром ты изображаешь мою девушку, а я притворюсь твоим бойфрендом на свадьбе твоего брата.

Теперь уже кровь отливает от моего лица:

— Что, прости? Ты с дуба рухнул?

— Ты только вдумайся! — не унимается он, повышая голос на целую октаву. — У них будет живое доказательство, что я существую! Никто больше не станет доставать тебя дурацкими речами о том, что всё еще наладится, невеста перестанет показательно целиться букетом тебе в лоб, от тебя наконец отстанут… да и все остальные просто удавятся от зависти. В конце концов, ты только посмотри на меня.

Я понимаю, что последнюю фразу он бросил просто ради хохмы, но мой мозг отказывается это переваривать. Как ему вообще пришла в голову такая чушь?

— Мне не нравится этот план. Ты хоть соображаешь, что это значит? Тебе придется лететь со мной в Калифорнию в следующую субботу и торчать там до вечера понедельника. Тебе придется познакомиться с моей семьей, изображать бешеную страсть ко мне, играть во всю эту парочковую романтику и…

Он кивает — серьезный как никогда:

— Я справлюсь. Это не проблема. Что угодно, лишь бы отделаться от этой бабы. Она меня пугает.

План дерьмовый. Всё может пойти по пизде в любую секунду; если кто-то нас заподозрит, если мы сфальшивим, это будет космический позор. Я не просто останусь вечной неудачницей-одиночкой — я выставлю себя настолько отчаявшейся и жалкой, что ей пришлось арендовать фальшивого парня.

С другой стороны, если они поверят, мне дадут пожить спокойно хотя бы какое-то время. И, положа руку на сердце, явиться под ручку с таким типом — повод для нехилой гордости. Красивый, обаятельный, с улыбочкой того самого идеального мальчика, которого так и хочется познакомить с родителями.

О боже.

Рука Майлза, властно опустившаяся мне на талию, выдергивает меня из мыслей. Его пальцы сминают ткань расстегнутого платья, подушечки ощутимо вдавливаются в кожу, притягивая меня к нему так близко, что между нашими телами остаются считаные миллиметры. Я запрокидываю голову и натыкаюсь на его черные глаза, неотрывно впившиеся в мои. Он слегка наклоняется — ровно настолько, чтобы наши носы едва соприкоснулись.

— Я чертовски убедительно притворяюсь, — шепчет он. Его дыхание обжигает мои губы. — Чувствуешь?

— Майлз…

— Если этого кастинга мало, могу поцеловать тебя — чисто чтобы доказать, что я вживаюсь в роль безупречно. К тому же у нас целая неделя на дрессировку: введешь меня в курс семейных дел, расскажешь про каждого из них и выдашь четкие инструкции, как не спалиться.

Познакомить его с моей семьей? Рассказать ему о них? Он не понимает, что подобные заходы точно не подтолкнут меня согласиться.

— Твое тело говорит за тебя: ты уже на полном серьезе обдумываешь мое предложение.

Его слова напоминают о том, что его рука всё еще покоится на моей талии, а сам он непозволительно близко. Я сбрасываю его ладонь и делаю шаг назад. С шумным вздохом тру лицо и зачесываю пальцами волосы назад.

— Тебе придется сыграть убедительнее всех оскароносных актеров за всю историю кино, — предупреждаю я. — Без права на ошибку. Моя семья совсем не наивна, за редким исключением, а некоторые из них чуют пиздеж и сплетни за версту. Ты даже не представляешь, в какое осиное гнездо лезешь.

Он ухмыляется:

— Любопытно. Раз это сложно, адреналина будет только больше. Теперь я просто сгораю от нетерпения.

Я пожалею об этом, к гадалке не ходи.

Но я слишком вымотана и слишком сильно хочу завалиться спать, чтобы размышлять об этом сейчас. Велю ему подождать меня в гостиной и приземлиться на диван, а сама запираюсь в ванной и привожу себя в порядок. Переодеваюсь, выбрав джинсы и свитер. Собираю волосы в хвост и смываю остатки размазанного мейкапа.

Когда я возвращаюсь, Майлз сидит на диване с блаженно мурлычущим Аристотелем на коленях.

— Ну всё, погнали.

Он даже головы не поднимает, залюбовавшись моим котом:

— Не хочешь по-быстрому отрепетировать реплики? Подобрать пару правдоподобных деталей для фальшивого скандала?

— Управимся за пару минут, незачем репетировать. Шевели поршнями.

Майлз вздыхает и чмокает Аристотеля в макушку, прощаясь с ним так трогательно, будто это его собственный питомец. Поднявшись на ноги, он упирается взглядом в меня и застывает. Он слегка прищуривается, разглядывая меня так, словно видит впервые в жизни.

— У тебя веснушки.

Я заминаюсь:

— Да, в курсе.

Он прижимает подушечку указательного пальца к моей щеке, легонько растирает и смотрит на свой палец:

— Оу. Замазываешь их тоналкой? Жаль. Веснушки — это же так красиво.

— Я их не замазываю, просто тональный крем их перекрывает, тут уж ничего не поделаешь. — Я выхожу в коридор и жестом уступаю ему дорогу, чтобы дальше вел он.

Он доходит до своей входной двери; связка ключей лениво покачивается на его длинном тонком пальце.

— Ну и почему бы тебе тогда не перестать им мазаться? Он тебе вообще не нужен, только веснушки прячет, а они же прекрасн…

Я с глухим стуком припечатываю ладонь к косяку:

— Мы собираемся выставить девицу из твоей берлоги или так и будем стоять тут и обсуждать мои веснушки?

— Выставим девицу. Но к теме веснушек мы еще вернемся, учти.

Я до боли прикусываю щеку изнутри, чтобы не покрыть его трехэтажным матом. Или чтобы не заржать. У этого мужика есть редкий дар: рассмешить и взбесить тебя до белого каления одной и той же фразой.

В его квартире царит полумрак, хоть шторы в гостиной и распахнуты. Я успеваю заметить угловой черный диван — великоватый для человека, живущего одного, — огромную плазму на стене и ломящийся от книг угловой стеллаж. Разглядеть что-то еще не удается: Майлз быстрым шагом идет по коридору к дальней двери.

Он вскидывает ладонь, приказывая мне замереть на месте:

— Готова? — шепчет он едва слышно.

— Да.

— На твоем лице ноль ярости бабы, застукавшей чужую шлюху в постели своего парня, — придирается он. — Вруби хоть каплю злости.

Я пытаюсь состряпать зверскую физиономию, но Майлзу приходится зажать рот ладонью, чтобы не прыснуть от смеха. Я с силой пихаю его в плечо:

— Завали и дай мне самой всё сделать.

Считаю про себя до трех и распахиваю дверь настежь.