Есения (СИ) - Джолос Анна
— Тебе какое дело до моего прикида? Сегодняшняя акция посвящена исключительно вашему. Ты вот в соболя замоталась и явно даже не подумала о том, какое количество зверьков отправилось из-за тебя на тот свет.
— Господи, носит же земля таких долбанутых! — закатывает глаза сестра. — Иди уже отсюда, обслугу заждались там.
— Не могу. Твой брат не отпускает. Видишь, как крепко держит? — ухмыляется Бриж, вскинув бровь. — Неровно ко мне дышит. Во всех смыслах, — хохочет и меня начинает прямо-таки трясти от злости.
— Ты себя видела, убогая? — презрительно кривится Эля. — Мой брат в твою сторону при других обстоятельствах даже не посмотрел бы.
— Это я в его сторону никогда не посмотрю! — заявляет деревенщина уверенно. — В отличие от вас, псевдовысшая каста, для меня имеет значение начинка, а не обёртка.
— Это ты сейчас о чём, доярка?
— Я о том, мояхорошая, что гнилую душонку куда не засунь, всё равно запашок будет. Даже если в соболиную шубу упаковать.
— Ты охренела? — Эля намеревается сделать шаг ей навстречу, но Гном, воспользовавшись моей секундной рассеянностью, умудряется выхватить рупор, на несколько секунд заполучив его обратно.
— Эти пятьдесят соболей могли счастливо жить на воле! — орёт в громкоговоритель так, что приходится закрыть уши. — Обратите внимание! У нас тут целая семейка душегубов! Разумовские их фамилия.
— Да заткнись ты уже, — левой рукой опять отбираю у неё рупор, а правой ещё сильнее сжимаю тонкую, дешманскую ткань ворота на шее. Девчонка аж закашливается от нехватки кислорода. — Вообще берега попутала, моль?
— Да-да, пожалуйста, вот этих двоих крупным планом, — даёт указания видеооператору, исподтишка снимающему наш конфликт.
— Камеру убрал!
— Что здесь происходит? — рядом с возмущённой Элей вырастает фигура Галдина, задержавшегося в сортире.
Примчался защищать свою подружку, естественно. В первую очередь от меня.
— Отпусти её немедленно! — он влезает между нами. — Богдан, чего вы стоите и никак не реагируете на этот беспредел?
— Беспредел — это по её части, — цежу сквозь зубы, наблюдая за тем, как жадно она хватает воздух ртом.
— Сень, ты как, в порядке?
— В полном, — отзывается она, прочистив горло.
— Уважаемые участники акции, просим вас покинуть территорию университета. Подобные мероприятия запрещёны!
Уже и представители правоохранительных органов тут.
— Я тебе шею сверну, если снова выкинешь что-то подобное, — угрожаю, прищуриваясь.
— В этом даже не сомневайся, — расстёгивая ворот, обещает она железобетонно. — Можешь уже начинать принимать успокоительное для своей слабенькой, шаткой нервной системы…
Глава 11
Есения
Наконец-то наступает тот день, когда моя Олька приезжает в Москву.
Точнее, не совсем в Москву и не прям чтобы ко мне.
Ну в общем, на ужин к Сухоруковым они с дедом приезжают. Родители Богдана соизволили пригласить Мироновых в гости для того, чтобы поблагодарить за спасение сына.
Оля и Мухоморыч добираются до окраины столицы на электричке. Мы с Лёхой и Богданом сюрпризом забираем их с жд вокзала, и оттуда все вместе на большом внедорожнике едем в элитный подмосковный посёлок под названием Изумрудный.
Дома тут конечно… Один круче другого. Целые дворцы встретить можно.
У Сухорукова, как у сына богатого бизнесмена, естественно, тоже свой такой имеется. Из красного кирпича. Огромный, трёхэтажный, с прилежащей к нему территорией, размером, наверное, с моё родное Загадаево.
Про внутреннее убранство, вообще молчу. Выглядит дом Богдана как какой-нибудь музей или президентские апартаменты. Если бы я не прошла «разминку роскошью», проживая в квартире Лёхиного друга, точно грохнулась бы в обморок от увиденного.
Но вернёмся к ужину. Пока Оля остаётся в холле наедине с Богданом, которому собирается вернуть утерянный в Загадаево трофей, мы с Мухоморычем, одетым в свой лучший, по совместительству погребальный костюм, на пару округлив глаза, таращимся на окружающую обстановочку и стол, который ломится от количества всевозможных блюд.
Блестящее серебро столовых приборов отражает мерцание свечей, а хрусталь бокалов играет бликами.
На полированной мраморной поверхности — салаты, разнообразные закуски, рыбное ассорти, тонкие ломтики мраморной говядины. Сыры, названия коих я в жизни не выговорю. Чёрная икра в серебряной икорнице.
— Хрена себе, как будто к приёму королевы приготовились, — брови Мухоморыча медленно, но верно ползут вверх.
— Сухоруковы любят производить впечатление, — кивая, хмыкает Лёха.
— А это кто? — указываю пальцем на интересующее меня блюдо. — Крабстер?
— Лобстер. По соседству кальмары и осьминожки.
— Бедняги. А на льду кто? — уточняю, внимательно наблюдая за тем, как на стол выставляют ещё одну большую тарелку.
— Устрицы.
Ах вон они какие…
— У вас сыр пропал, голубушка, — подозвав помощницу хозяйки, тем временем тихо докладывает Корней.
— Всё нормально. Это Дорблю, — объясняет Степанычу Лёха.
— Дор что?
— Сорт сыра такой.
— Ты слепой, Расписной? Погляди, он весь в плесени.
— Так в том-то и прикол, — добродушно улыбается Галдин. — Это голубой сыр с плесенью. Деликатесом считается. Я серьёзно.
— Тьфу ты! — кривится Мухоморыч. — Потом после таких деликатесов в обнимку с унитазом просидишь всю ночь.
— У богатых своих причуды, но я всё-таки попробую, — на свой страх и риск смело тянусь за кусочком.
— Так, у меня всё готово, — за столом размещается Татьяна Андреевна, мать Богдана, — эффектная, высокомерная брюнетка, явно не единожды посетившая пластического хирурга. — Где остальные? — окидывает недовольным взглядом присутствующих и в этот момент в обеденном зале появляется Оля, а следом за ней Богдан и, к моему величайшему сожалению… Разумовские.
Они подходят ближе, здороваются с Сухоруковыми, рассаживаются на стулья с высокой спинкой и кусок Дорблю застревает у меня в горле.
Чёрт возьми!
Я как-то не подумала о том, что увижу здесь шкуролюба…
Он, кстати, ещё с порога замечает меня среди гостей и тоже разительно меняется в лице, состроив козью морду.
— Оль, по-моему, это ни хрена ни Оливье, — дед Мухомор толкает внучку локтем. — Глянь, а? — И вилки у них какие-то крошечные. Как будто для гномов, что ли…
Смеюсь.
Обожаю его непосредственность.
— Вы взяли десертную, — наклонившись к нему, подсказывает официант.
— Грёбушки-воробушки, десертную! Что это здесь? — Степаныч ковыряет вилкой неопознанные объекты, попавшиеся в салате.
— Раковые шейки и перепёлка.
— Чёт я не вижу в нём докторской колбасы, — озадачивается.
— Кхм. Простите, но рецепт «Оливье по-царски» не подразумевает её наличие, — задрав нос, невозмутимо отзывается официант.
— Напрасно. Оливье без колбасы — это что за Оливье? — недоумевает Мухоморыч.
— Колбасу и картошку стали в этот салат добавлять ни… как альтернативу.
— Ты говори, что собирался, халдей. Нищие? — агрессивно наезжает на официанта дед, и тот мгновенно заливается краской.
— Мне тоже с колбасой зашло больше, — неожиданно выдаёт Богдан, и Разумовская, сидящая возле него, фыркает, скривившись.
— Если блюдо вам не по вкусу, вы можете его не есть, — вмешивается в разговор про Оливье хозяйка дома. — Угоститесь чем-нибудь другим. Полагаю, здесь есть из чего выбрать.
— Да тут на десять африканских семей жратвы хватит.
— Дед, — одёргивает его Оля.
— Чё дед? Они там страдают, ты в курсе?
— Мы просто очень вас ждали, — беззаботно хохотнув, отвечает ему Богдан.
— Подхалим ты, Москвич!
— Есть немного.
Чтобы отвлечься от внутреннего напряжения, связанного с присутствием одного ненавистного белобрысого персонажа, накладываю себе в тарелку всё подряд.
Зря пришла на этот праздник желудка, что ли?
