Будешь моей, новенькая! (СИ) - Сью Ники
От расправы с ее отцом меня останавливает только то, что Кира без сознания, и я здесь ей нужнее, чем там, в роли палача. Однако и с этими чувствами сложно держать контроль. Меня ломает, я не могу представить, как родной человек может ударить собственного ребенка. Как ее тело может обмякнуть в его руках и покрыться кровавыми отметинами. А сколько раз это повторялось? Впервые он ударил ее или это продолжалось вот уже, который день, месяц, год?
Может, тогда Кира убегала не просто от незнакомого мужика, а в том числе и от своего отца… В венах бурлит свинец, перемешиваясь с кислотой. И все это моя злость. Ведь я сидел там — во дворе. Сидел и смотрел на ее окна, пока отец наносил удар за ударом. Может быть, она кричала… звала на помощь… А может, принимала боль стойко, зажав ладонью рот… Проклятье…
— Молодые люди, — появление врача вырывает меня из ядовитых мыслей, за которыми чувство вины, что захлестывает сильнее любой бури.
Я резко выпрямился. Тимур и Илья тоже встают по стойке «смирно», хотя Тим все равно пытается изображать из себя спокойного.
— Как она? — вырывается у меня с ноткой паники, вдруг мы опоздали...
Врач кивает, приглашая нас присесть, но я остаюсь стоять. Тупо не могу.
— По результатам обследования: у Киры множественные ушибы мягких тканей лица, туловища и конечностей. Обширные подкожные гематомы в проекции скуловой кости, нижней челюсти, ребер и правого предплечья. Переломов, к счастью, нет. Лабораторные показатели в пределах нормы, за исключением легкого лейкоцитоза, как реакции на травму.
— А она… когда она очнется?
Врач смотрит мне прямо в глаза.
— Сознание восстановится обязательно, не переживайте. В ближайшие пару часов, по мере как будет спадать отек и действия медикаментов. Прогноз благоприятный, осложнений не ожидается. Она молодая, крепкая. Все будет хорошо.
Слова доктора отдаются чем-то успокаивающим, но не до конца. Пока она не откроет глаза, пока не скажет, что, черт возьми, произошло, я точно не выдохну на сто процентов. Не знаю почему, но я вдруг ощущаю какую-то непонятную ответственность за жизнь этой хрупкой девчонки. В конце концов, если бы я не позволил ей уйти с отцом, этого бы не произошло… Я тоже виноват в какой-то степени. И от этой вины никуда не деться.
— Рекомендую вам, молодые люди, отправиться домой и отдохнуть, — продолжает доктор уже мягче. — Состояние пациентки стабильное, за ней наблюдает опытный персонал. Посещения в ближайшие часы ограничены — ей нужен полный покой. Завтра сможете навестить.
Тимур соглашается:
— Правда, пусть отдыхает. Ром, поехали.
Илья молча кладет руку мне на плечо — мол, поддерживаю.
Но я уже знаю ответ, что нога моя никуда не двинется. Я не оставлю Киру одну.
— Вы езжайте, я останусь.
Врач удивленно выгибает бровь, но не спорит. Наверное, таких, как я, он видит часто. Наверное, он даже решил, что мы с Кирой близки. Но в каких мы вообще отношениях? Кто я для нее? Кто она для меня? И чем обусловлено мое желание быть рядом с ней? Одержимость? Не принятие отказа? Или обычные человеческие чувства? Я и сам уже толком не в силах разобраться.
— Хорошо, только прошу, не шумите. Договорились?
Я киваю. Мы с парнями переглядываемся, они еще немного уговаривают меня уехать, а потом, махнув рукой, двигаются к выходу.
— Звони, если что, — бросает Тим на прощание, и они скрываются за дверью, а я иду в палату к Кире. К слову, она весьма приятная. Большая, светлая, с огромным окном, за которым виднеется луна. В воздухе витает запах антисептика и чего-то еще — может, это цветы, что стоят на тумбе…
Кира лежит на спине, неподвижная, неживая какая-то, и при одном виде на нее у меня душа кровью обливается. Лицо… черт. Правая скула распухла, огромный синяк уже переходит в фиолетовый. Нижняя губа слегка отекла, под глазами виднеется фиолетовый оттенок. На лбу маленькая ссадина. Руки поверх одеяла — одна в синяках, вторая с катетером. Волосы растрепаны.
Я беру стул, сажусь рядом с ней и осторожно накрываю ладонью ее руку. Сжимаю. Не крепко, боюсь, что ей может быть больно.
— Прости, — шепчу я. Затем утыкаюсь подбородком в матрас у ее руки и просто смотрю. Будто от моего присутствия она скорее очнется. Вообще-то мне очень хочется верить, что именно так и будет. Что она поймет, как нужна мне живой и невредимой, и скорее взглянет на меня.
Проходит час, может, чуть больше. Я не шевелюсь, она тоже. Мы почти играем в гляделки, только она с закрытыми глазами.
Монитор тихо попискивает, пока внутри меня переворачивается каждый орган. Я вспоминаю, как мы вот только гуляли по парку, и я выиграл Кире игрушку. Теперь почему-то эти воспоминания кажутся чем-то таким далеким и нереальным, словно кадр из фильма, а не из нашей жизни. Я еще больше корю себя, что не уберег ее. Не смог защитить. Не смог быть рядом, когда она так нуждалась в этом.
— Прости… — повторяю снова и продолжаю упорно ждать, когда она придет в сознание. Скажет хоть что-то, но она молчит, и это заставляет меня сжимать челюсть до хруста еще больше. Заставляет ненависть разгоняться до бесконечности.
Когда время переваливает глубоко за полночь, телефон на коленях вибрирует. Я с неохотой беру его и захожу в наш с пацанами чат.
Тим: Ну что? Как твоя Джульетта?
Я одной рукой, не отпуская Кирину ладонь, быстро набираю.
Рома: Еще не проснулась. Твой док точно проверенный? Может, мне отвезти ее все же в госбольницу?
Илюха: Спятил? Хочешь, чтобы ее старика призвали к ответственности?
Я читаю, и злость поднимается новой мощной волной.
Рома: Нет, конечно. Я сам его призову. Конченая тварь.
Тим: Как? Отправить его к батюшке и заставить встать на колени? Будь я Боженькой, сломал бы ему еб******.
Илюха: У тебя все к одному, лишь бы кому-то и что-то сломать. Тут надо мыслить шире.
Рома: Куда уж шире? Он дерьмо, которое посмело тронуть невинную девчонку.
Тим: Девочки не заслуживают таких вечеров.
Я смотрю на эти слова и потом на лицо Киры. На синяки. На ссадины. На то, как она неподвижно лежит, будто ее уже нет. И ярость становится такой невыносимой, что я едва могу дышать.
Рома: Как только Кира очнется, я вернусь к нему и убью, клянусь…
Илюха: Лучше скажи ему, что он убил собственную дочь. Думаю, это сработает эффективнее.
Тим: Думаешь, он с горя сам себя грохнет?
Илюха: Думаю, что это может послужить отличным триггером. В конце концов, я не уверен, что Кира не нуждается в отце. Хотя… мы ее даже не знаем.
Рома: Дьявол…
Кладу телефон экраном вниз на колено и снова возвращаюсь взглядом к Кире. Два часа ночи. В палате тихо, только аппаратура работает да мое сбивчивое дыхание. Какой-то дурной сон, ей богу… Сон, от которого хочется быстрее пробудиться, но он никак не заканчивается.
— Я что-нибудь обязательно придумаю, — обещаю ей, крепко сжимая маленькие девичьи пальцы. — Ты только открой глаза, пожалуйста.
Глава 42
Глава 42
Как-то тяжело пробуждаться, едва удается разомкнуть веки, и во рту странный металлический привкус. Я не могу толком сфокусировать взгляд, и ощущаю ужасную боль во всем теле. Его как будто ломит, каждый участок. Мне хочется пить: губы сухие, но поднять руку не получается. Вернее я поднимаю, однако тут же ощущаю боль, как от иголки. И это заставляет меня через силу открыть глаза.
Блуждаю взглядом по помещению: светлое, окно с пластиковой рамой, цветы, запах хлорки, и капельница, торчащая из моей вены. Вот откуда та боль. Стоп! Что за… А потом мой взгляд тормозит на Роме, и сердце ухает куда-то в пятки, поставив на паузу черно-белый мир, в котором я живу. В моем сознании все закончилось не так. В нем был отец, который бил меня, кричал несуразные вещи, и комната, заполненная проклятой вонью от перегара.
Сейчас нет ничего из этих ужасов. Зато есть Рома, сидящий, рядом со мной, вернее спящий. Он уткнулся подбородком в скрещенные руки, выглядит беспокойно и хмуро, словно переживает о чем-то. Может, ему бы лучше поспать, но от моих шевелений, он просыпается, и улыбка моментально касается его губ. Рома стремительно подрывается со стула и тянется ко мне, захватывая в кольцо своих объятий. Крепко. Заботливо. Словно рад меня видеть. Словно миновала беда. А я… я ничего не понимаю. Где нахожусь… Куда пропал отец… Почему из моей руки торчит игла, и что вообще происходит… Паника подкрадывается к горлу, к глазам подступают слезы отчаяния, но я сдерживаюсь.
