Конвой - Юнссон Торстен

Тед Бриджли спал. Перед тем, как заснуть, он думал о том, что сказал старикану-еврею Эзре, дровосеку с Ньюфаундленда, большевику по фамилии Еврин, и о том, что утром примет участие в гимнастике и покажет этой деревенщине О’Коннору, что справляется не хуже любого в форме. Его последние сознательные размышления купались в здоровых текучих солнечных лучах полного самодовольства, и по сравнению с ними сны его бывали освещены заметно темнее: бледным и таинственным светом взятого с собой фонаря, блуждающего по образам двусмысленного содержания: равновесие, путь которого лежит в бездну, орган, манящая ложбинкой втянутость которого обречена на превращение в желанную и все больше выступающую выпуклость, вызывающую чувство вины, идущий слегка в гору велосипедный трек, который тихо, мелкая на большой скорости, катился к нему и несмотря на все его усилия тащил его назад и вниз, и обыкновенные вещи вроде отпаренных брюк и короткого кончика рубашки, когда военное положение привело к нехватке текстильных изделий даже во сне. Так ночь сносила наскоро возведенные днем укрытия, часто она оставляла его совсем без рубашки, так что секрет его юности становился очевидным на Оксфорд-стрит. Если бы Бриджли успел бы как-то акклиматизироваться в Нью-Йорке, то список общественных мест, затронутых этими ночными разоблачениями, пополнился бы Таймс-сквер и самой оживленной частью Уолл-стрит, и к прочим добавилась бы и ситуация в одной конторе над многочисленными лестницами, где внезапно открылось окно и сквозняк неотвратимо повел его к нему и в него, так что он увидел ряды окон, сужавшиеся к основанию здания далеко внизу, и потоки маленьких автомобилей, ехавших навстречу друг другу; но в других существенных пунктах его визит в Америку не изменил бы основную интригу, варьировавшуюся в его снах.

Для Льва Григорьевича Еврина это путешествие из Лондона в Москву через два океана и два континента было величайшим в его жизни приключением. Оно тем более становилось примечательнее путешествия из Москвы — совершенного им до того, как орды фашистских варваров напали на Советский Союз, — что оказалось длиннее, и к тому же теперь он лучше понимал высказывания своих попутчиков. К этому добавлялось и еще кое-что: все годы в Лондоне он держался своих коллег по посольству, которое находилось, безусловно, в чужой стране с порочным политическим устройством, но теперь у него была возможность как бы инкогнито побеседовать с приверженцами капиталистического мировоззрения и в некоторой степени ознакомиться с их мышлением. Лев Григорьевич был человеком широких взглядов и хотя и был отлично осведомлен о процессах, приведших капиталистические общества к политическому империализму — или же, в случае с государствами более мелкими, хотя бы к империализму экономическому, — и ему было совершенно ясно, что человек в капиталистическом обществе мог выжить, лишь вернувшись к рвачеству и дав волю хищной натуре, его никогда не оставляли равнодушным улыбающееся лицо и доброе слово. Он встречал-ся с ними в Лондоне, и здесь, на борту «Барамы», они тоже имелись. Он понимал, что мистер Эзра — капиталист активный и выдающийся, и потому расспросить его интересно, но он в своем роде слишком скользкий и говорил шутливо даже о проблемах решающего значения; Еврин понял, что тот выбрал такой способ защиты от вторже-ния и разоблачающих вопросов. Человек из феодальной Польши тоже был интересен, но как-то равнодушен к существенным вещам: наверное, принимал весьма активное участие в борьбе с фашистскими ордами и, возможно, подустал. Очевидно, он никоим образом не запятнал себя работой на предателей-капиталистов, бросивших польский народ на растерзание, однако же было немало и таких поляков, которых предстояло образумить. Еврину стоит еще раз попробовать поговорить с ним и стряхнуть с него равнодушие, это пойдет ему на пользу. На судне попадались и другие дружелюбные, открытые лица, в первую очередь оба офицера-француза, сказавших решительное «нет» фашистскому режиму Петена и боровшихся на стороне народа, а теперь наверняка направлявшихся по новому заданию. С ними Еврин ча-сто обменивался дружеской улыбкой, встретив на палубе, — жаль только, что те не говорили по-английски или по-русски. Специалист по лесоводству с Ньюфаундленда тоже был, судя по всему, человеком славным и из народа, и в его обществе Еврин чувствовал себя как дома, хотя и не мог расшифровать многих его замечаний. Вот с такими людьми он бы с удовольствием побеседовал — и знал, что никому из тех, кто на его довольно скромной должности служил где-то в мире капитализма, не выпадает та возможность отправиться изучать разные народы, какая выпала ему. Путем наблюдения за обстановкой в других посольствах в Лондоне и Москве Еврин обнаружил, что капиталистические страны в целом нуждались в местных сотрудниках для таких второстепенных задач, какие выполнял он; но СССР предоставлял товарищам возможность путешествовать и видеть капиталистический мир. Это лишь один пример того, думал Еврин, что социалистический строй открыт окружающему миру, а капиталистические страны страшатся знакомства с социалистической реальностью. Исход войны откроет им глаза, размышлял Еврин; производственная мощь и непобедимая сплоченность социалистического общества покажут им правду. Это — единственный путь к подлинному миру после бесчеловечной войны фашистских орд с советским обществом.

Еврин немало узнал за эти четыре года; единственное, о чем он сожалел, — о том, что жена казалась безнадежно ограниченной интересами домашнего хозяйства. Евдокия не была современной советской женщиной; в существе ее сохранилось много крестьянской нелюдимости, и можно было, не имея в виду ничего дурного, смело сказать, что в Москве, в Ленинграде и в Лондоне было в его бабеночке [28] что-то от настоящей бабы стародавних времен. Когда она в хлопчатобумажной ночной рубашке залезала на койку на борту этого иностранного судна, то с той же улыбкой и движениями могла бы с тем же успехом отправляться на полати в родной деревне. Теперь, во время путешествия, когда ей нечего было готовить, в каюте нельзя было убраться еще тщательней, а Катька сделалась сама себе хозяйкой, жена казалась еще более отсутствующей, чем обычно, и Лев Григорьевич сожалел об этом. Это ни в малейшей степени не затрагивало его глубокое уважение и его любовь к ней, которая лишь медленно выцветала, как краски доброго домотканого полотна; но он жалел, что она так спокойно проспит все это, и что она больше не ощущала той яркой радости, которую они пережили, впервые приехав в Москву. Все, что она чувствовала, она ввязывала в свой чулок, мягко и беззвучно скользило оно по серой шерсти в ее руках. Жаловаться на это, думал Лев Григорьевич, и тосковать по ярким побрякушкам юности — все равно что вести себя как ребенок в праздник, который не хочет полезных подарков; и в полутьме он улыбнулся своим мыслям и повернул голову, чтобы разглядеть ее седую, слегка поредевшую и тонкую косу, лежавшую на подушке в соседней койке.

Это случилось в большом парке, где все было как за городом, трава зеленая и высокая, не покрытая пылью, ласково касалась щиколоток, когда она повернула голову и лежала на спине, закрыв глаза и ощущая ее. Пока он не пришел, она долго ждала, так, что потяжелела от солнечного тепла и ей стало все равно, придет ли он на самом деле. И вот он был здесь, а ее больше волновали муравьи, ползающие по рукам, чем его присутствие. «Катька, — сказал он, — Катюшка, почему ты не можешь меня выслушать?» Именно об этом го-лосе она думала, пока была одна и думала о нем, но сказала: «Мне слишком мало лет, понимаешь, и к тому же очень долго ждать, пока кончится война». Ласточки, они летали над травой, выписывая такие рискованные и мягкие линии, какие оставляют только руки дирижера, и она сказала: «Уже известно, что мы уплываем на следующей неделе». Она с любопытством взглянула на него, чтобы увидеть, нет ли в его черных глазах ответа. Может быть, они потемнели или расширились; но он отвернулся. «В Москве, — сказала она, — мы больше не увидимся, потому что тебе, наверное, скоро на фронт». Она знала, что нет нужды говорить это, но если бы он только пришел раньше, если бы она не успела привыкнуть к траве и ласточкам, не успела бы так глубоко погрузиться в землю, лежа неподвижно и глядя на бесконечные летние облака: они выплывали из огромного ватного шара, где хранились спрессованными на горизонте, далеко за верхушками деревьев! По большой зеленой опушке парка ходили люди, сейчас там шли две женщины в светлых летних платьях, с маленькой девочкой, державшей их обеих за руки. Их длинные тени двигались по траве, такие узкие, измученные военными ночами, — почему они не подойдут, чтобы она поиграла с девочкой, подержала бы на коленях, подняла бы ее с болтающимися ногами высоко-высоко над собой, та крепко держалась бы за нее, маленькие ручки изучали бы ее лицо. Она села и посмотрела на девочку. Потом снова легла на спину: голова была такой тяжелой от лета, такой большой, как в детстве, когда у нее бывала температура. Колонна облаков словно танки, идущие по земле. «Почему ты не уходишь? — спросила она. — Ничего нет. Ничего не будет. Мы больше не увидимся». Пока она лежала неподвижно, ноги отяжелели, и ей хотелось стать взрослой, чтобы ноги стали стройными и женственными, не такими грубыми и девчачьими. Она пожалела, что сказала ему все это, когда он пришел, но не могла этого изменить, и поэтому ему нужно было уходить. Летние облака двигались над ней, как изодранные аэростаты. По ночам ей никогда не бывало страшно, только когда батареи зениток начинали сухо стучать в парке. Она закрыла глаза и лежала совсем тихо, слушая, как он встал, и заметив, как его тень легла на закрытые веки, а потом услышала, что он тихо уходит по траве и исчезает. Внезапно в ее сердце распахнулась прорубь одиночества, и оттуда хотела хлынуть черная вода, но она уперлась всем телом, прижав пятки и ладони к траве, и лежала неподвижно, не поворачивая голову и не глядя на него. Тень от облака наплыла на нее, прохладная. Далеко среди деревьев она увидела, как по траве скользит к ней солнечный свет, как будто медленно раскатывают золотой ковер, покрывая им черно-зеленую подложку. Когда мы снова приедем домой, думала она, будет белым-бело, наступит зима, та же самая война с другого конца, те же зенитки в московских парках, и прежде чем тень от облака успела ускользнуть от того места, где она лежала, она забыла, что нужно ждать солнечного тепла.