Конвой - Юнссон Торстен

— Обещаю не забывать, — послушно сказал он.

— Разрешите присесть? — спросил голос.

— С удовольствием. По правде говоря, мне нужен кто-то, кто заставит меня думать о чем-то другом.

— М-м, — отозвался голос.

Человек сел рядом, и в темноте его присутствие ощущалось легко, придавало уверенность.

— Можно у вас прикурить? — спросил он. — Сделанного не воротишь, теперь не грех и воспользоваться.

Над рукой, взявшей у поляка окурок, осветилось лицо — красное, довольно широкое, чисто выбритое. Поляк его не узнал. Они сидели молча, уперев локти в колени, и слушали воду, и ощущали, как волны меденно переносят центр тяжести их тел вперед и назад.

— Вы из пассажиров? — спросил голос. — Я сейчас тоже. — Выговор у человека был лондонский, немного слышался кокни.

— Вы откомандированы на новое место?

— Да, но буду теперь на суше. Я свое дело большей частью уже сделал.

— Вы там долго были?

— С самого начала, — ответил низкий голос. — Я еще с мирного времени во флоте был, младшим офицером. Под конец с тебя уже хватит.

— У меня такое же чувство, — произнес поляк.

— Да так и есть. Под конец уже ничего особо не остается. Так много с кем случилось. Но частенько бывает и так, что ничего не берет. Сам я уже староват, — сказал голос с пониманием. — Меня зовут О’Коннор, Джон О’Коннор.

— Мое имя несколько более затруднительно, хотя в Польше встречаются и похуже. Антоний Боровский.

Говорить с обладателем этого низкого голоса было легко.

— Ну это не так страшно, — ответил О’Коннор, — хотя имена попадаются дурацкие. Как только выбираешься из Англии. В Гдыне я не бывал, но как-то раз мы заходили в Таллин, это оттуда недалеко. Там много старинного и занятного. Десять лет тому назад дело было, а кое-где в витринах виднелись портреты Гитлера.

— Вероятно, в основном у тамошних немцев. Там есть немецкое меньшинство, и оно не так уж малочисленно.

— Но оно сокращается, — заметил О’Коннор.

— У нас в Польше тоже были его портреты, в последнее время.

— Представляю себе, — сказал О’Коннор. — Тогда в Таллине, в тот год, я впервые увидел, как народ стоит и пялится на его лицо, как будто в нем что-то есть — в основном бабы, конечно. Потом-то оно для большинства стало много чего значить, но в другом смысле. Но тогда! Наш Мосли лучше смотрится, да и то не особо для взрослого мужика. Представьте, народ стоял и пялился на него, как будто там есть что-то особенное, и это в то время, до того, как у него появилось до дури танков, бомбардировщиков и подлодок. Через пятьдесят лет ни одному человеку будет этого не понять.

— Будем на это надеяться, — ответил Боровский.

К разговору подступили волны и смыли его. Потом О’Коннор сказал:

— С погодой в этот раз повезло. Туман — это хорошо, только если эти черти уже не почуяли конвой, тогда это уже неприятно, чувствуешь, что не в состоянии что-то с этим поделать, и так оно и есть. Остается только ждать торпед. Если есть пассажиры, их приходится держать на палубе, ждать у шлюпок, их надо кормить, препаршивое дело. Умеренное волнение — это тоже хорошо. Самолетам намного легче их заметить, если волнение не сильное.

— Я не видел никаких самолетов.

— Их не видно. Смысл не в том, чтобы их было видно. Они барражируют над морем перед конвоем, полукругом, и держатся в пятидесяти, в ста милях от нас. Самолеты не видны, и черт его знает, есть ли они.

Поляк понимающе улыбнулся.

— Так всегда бывает, — сказал он. — В Польше тоже. Бесконечные самолеты с той стороны и наши, про которые говорят, но их никто не видел.

— Ай, во время блица [19], — сказал О’Коннор. — мы свои довольно часто видели.

— Это правда, но в общем и целом.

— И становится лучше и лучше. Хотя сейчас их довольно сильно не хватает для такого патрулирования. На этом маршруте у нас будет отрезок примерно в пятьсот миль, куда не долетают самолеты с суши. Его нам придется пройти в одиночку, по крайней мере эту часть, потому что не хватает авианосцев; но вам необязательно знать, какой это кусок. Однако большой роли это не играет, потому что практически весь этот конвой, похо-же, идет налегке, а немцы концентрируются на нагруженных конвоях, которые идут в обратную сторону. В остальном этим летом было довольно спокойно.

— Я слышал, да, — ответил поляк.

Две тени проскользнули мимо них в темноте и внезапно перешли на шепот, заметив, что наверху есть кто-то еще. Они растворились во тьме на баке, потом хлопнул дверью ветер.

— Одна — это дамочка была, — сказал О’Коннор.

Боровский узнал жену швейцарского дипломата, но ничего не сказал. Они сидели молча, и поляку казалось, что круг разбавленной темноты вокруг них был единственным просветом в огромном черном космосе из воздуха и воды. Только вибрации судна соединяли их с небольшим континентом света, разговоров и труда, несущего их вперед. Поляк сознательно отталкивал от себя это ощущение, но когда в возникшей тишине он попытался полностью отделиться, его подхватила вырвавшаяся из-под носа судна волна и забросила обратно, оставив рядом с товарищем.

— Надеюсь, это мой последний военный рейс, — сказал О’Коннор.

— А мой первый и, надеюсь, последний.

— Я уже подрывался два раза торпедами. Один раз в Ла Манше, я вместе со всеми попал в шлюпку, это ерунда была. Один раз перед Гибралтаром. Тогда целый крейсер разлетелся к чертовой матери. У меня были ожоги, от пара; я мало что помню, в основном, что ожоги стали давать о себе знать и я удивился, что их так много. С этим я долго провалялся. Потом доктора сказали, что я подвыдохся совсем. Не физически, сила и рост прежние, а похоже на то, что называется battle fatigue [20]. Я и правда от этого устал, это правда.

Сквозь звук его голоса доносился плеск волн. Он продолжал:

— Для повседневного использования вполне all right, но если дойдет до дела, на меня нельзя положиться. Странно это осознавать.

Вода и темнота; поляку нечего было ответить.

— Мне нужно рассказать, — сказал О’Коннор. — Дело не только в службе. Я был женат, жил в Хэмпстеде. Нас там разбомбили, сразу как я первый раз вышел в море. Мы очень неплохо жили, домик и сад, и девочка это очень тяжело перенесла. Она меня сильно моложе, но характер жесткий. Когда я вернулся, заметил, что она ходила и злилась, а я не понимал, уйма народа ведь так же пострадала. Она переживала, как будто это специально прицеливались. Потом я опять уехал, дома только пару дней провел, и нам, собственно, вместе было делать особо нечего. Потом я приехал домой второй раз, это после взрыва гибралтарского, и когда я приехал, то пошел искать адрес, который она указала в последнем письме, довольно давно. Дома уже не было, целиком разнесло. Я остановился и оторопел, потому что, ясное дело, думал, что она умерла, но в конце концов нашел одну женщину, та жила поблизости и знала жену. Рассказала, что она была внизу, в метро, когда это случилось. Потом ее не видели. Я стоял с сумкой и делать было нечего, кроме как отправиться обратно в часть. Поезда до утра не было и мне некуда было пойти, и я ходил и размышлял, и думал то одно, то другое. Когда добрался до места, меня ждало письмо, она писала, что все кончено. Со мной не везет, писала она.

— Вы еще встречались с ней?

— Черта с два, — ответил О’Коннор. — И в каком-то смысле она права. Теперь я в Канаду, инструктором по гимнастике в часть. А после войны не знаю. Мы не разведены, но все кончено. Она не переменится, она не из таких. И теперь, когда этот рейс подойдет к концу, почувствуешь себя в большей безопасности, чем за все последние годы, но толку от этого никакого.

Безопасность, собирался сказать Боровский, если уж на то пошло, где-то не здесь, но какой смысл это обсуждать. Он сказал:

— Потихоньку все образуется.

— Да хрена там, — ответил О’Коннор, внезапно разозлившись. — Я же сказал, что знаю, что она не вернется, и чертовски правильно сделает.