Конвой - Юнссон Торстен

— Ну поговорить-то наверное можно, — отметил фланелевый юноша. — Не настолько же все торжественно.

— Это можно, — благосклонно ответил Эзра, — это можно.

— Не торжественнее, чем в палате лордов, — продолжал юноша.

— Там не страдают от морской болезни, — уточнил Эзра. — Разница значительная.

— А, — ответил юноша. — Пойдем на палубу и поиграем в шаффлборд, — обратился он к Техасу.

— Да, что еще делать? — сказала МакЛоклин.

— В самое ближайшее время — пообедать, — ответил Банана Джо. — Спать. Гулять по палубе. Пить чай и смотреть, как его пьют другие. Считать, сколько сэндвичей швейцарская малышня зашвырнула под диван. Обнаружить, что и сегодня не находишь в себе силы погрузиться в повествование Гиббона о прошлом, как бы ни старался сохранить прежних повадок. Оглядеться вокруг и почувствовать благодарность за то, что в целом общество, в котором оказался, весьме недурно. Пойти в бар и пить виски с кем-нибудь за компанию. Поесть. Играть в карты в салоне. Выпивать с доктором. Пойти и лечь в эту треклятую кровать, слишком узкую. Лежать на спине и размышлять о том о сем. В целом отдаляться от Британских островов и приближаться к американскому континенту.

— Много всего, но звучит довольно однообразно, — заметила МакЛоклин.

Банана Джо сидел, положив ладони с узловатыми пальцами на обширную поверхность ляжек, и смотрел вслед мадам Гогенлебен, выходившей вместе с молодым французом через дверь на палубу.

— Читать романы, — продолжил он. — Переодеваться. Немного флиртовать с нашим другом из Польши, потому что это пойдет ему на пользу. Бояться смерти по ночам. Молодежь подобными весчами интересуется.

— Нам уже пора начинать? — сказал поляк, взглянув на профиль девушки.

— Что? — спросила она. Она посмотрела на него и сказала — Могу вас научить, как называются все 48 штатов [18].

— Давайте выйдем и прогуляемся перед ланчем, — ответил он.

Он поднялся, и когда они вышли, Эзра переместился на один из свободных обитых чинцем диванов, вытянулся и закрыл лицо старым номером «Йоркшир Пост».

Он лежал и слышал голоса вокруг себя, но они не говорили ничего интересного, и вместо этого он слушал, как волны ровно шумят у борта судна, и, полежав немного, услышал прибой, и вот на пляж приходят они, их много, вокруг него их ноги, их шепот, они уносят его по песку на большом куске парусины и тащат, раскачивающегося, среди деревьев и криков попугаев. Их было много, они несли его, ничего не говоря, и когда он начал волноваться, то услышал, как с шумом втягивает воздух и вместо этого ощутил движение судна. Он сдвинул газету с лица и сел. Прямо напротив него сидела русская дама и тихо, без удивления глядела на него серыми глазами под чистым лбом, незаметно улыбаясь, пока спицы, поблескивая, продолжали мерно двигаться.

— Я храпел? — спросил он.

Она покачала головой, но он подозревал, что это означало не «нет», а «не понимаю», и он опустил голову на плечо, аккуратно захрапел и потом посмотрел на нее, вопросительно подняв брови. Она несколько раз кивнула, не меняя выражения лица. Потом она опустила глаза на вязание.

Прозвучал гонг, и когда девушка и поляк вместе спустились в столовую, Эзра спросил:

— Ну, как прошло?

— Без улучшений, — ответила девушка. — Он ничего не говорит. Но все равно он мне нравится.

— Мисс МакЛофлин очень мила и очаровательна, — сказал поляк.

— Но недостаточно для того, чтобы ее кавалер запомнил, как произносится ее фамилия, — заметил мистер Эзра. — Это фамилия старинная, и консерваторы произносят ее не «Лофлин», а «Локлин». Я отметил, что в этом вопросе мисс МакЛоклин относится к консерваторам. Такие вещи требуют осознанного внимания; то, что она мила и очаровательна, можно заметить невооруженным взглядом. Суп все-таки отдает Великобританией, — добавил он, поводя носом над тарелкой. — Супы — не самая сильная сторона англичан. Что у вас в Техасе за супы? — спросил он нефтяника.

— У нас есть «Хайнц» и «Кэмпбелл».

— М-м-м-м? — ободряюще продолжил Эзра.

— Все что угодно, просто банку разогреваешь. Пятьдесят сортов, не меньше. Мировая вещь.

— Понимаю, — сказал Эзра.

— Navy blue bean soup вкуснее всего, хотя и типичная Новая Англия. Вкуснятина. Разогрел банку — и готово.

— Несомненно, весьма практично, — ответил Эзра. — В Англии такого, вероятно, не водилось?

— Да нет, водилось, — сказал Техас. — Черт меня побери, если они и его по лендлизу не получили.

— Вот таким вот образом, — подытожил Эзра. — Мне кажется, сенатор от Техаса выражается с не вполне характерной для него объективностью. Вы не находите? — и он вопросительно посмотрел на остальных соседей по столу.

Когда поляк после ужина поднялся из столовой в салон, он немного постоял у лестницы, чувствуя, как люди проходят мимо, ему хотелось, чтобы кто-то натолкнулся на него, подошел к нему. В комнате горел свет, шторы светомаскировки были тщательно затянуты. Поляк стоял, не ощущая ничего кожей, словно запаянный в прозрачный пластиковый корпус, жесткие стенки которого не мог сломать изнутри.

На палубу вел шлюз из тяжелых полотнищ, который заключил его, пробиравшегося между ними, в совершенно черную темноту, пахнувшую старой тканью. Потом он оказался среди огромной полутьмы и шума волн.

Ближайшее к «Бараме» судно вырисовывалось в темноте высокой тенью, и когда корпус поднимался и опускался на волнах, оно пульсировало, как медленное сердце на экране рентгеновского аппарата.

Далеко за кормой молочно-белым вырисовывался нос идущего следом судна, разрезающий волны. Другие суда конвоя утонули в темноте, и здесь на корме был только ночной ветер, мглистый и сырой. С подветренной стороны чувствовалась близость освещенного салона, сквозь шум слышались голоса, но на ветру одиночество было полным и холодом проникало в грудь.

Поляк поднялся на верхнюю палубу и сел на скамью возле трубы, где было тепло.

Сложнее всего смириться с тем, думал он, что все это творится в мире так буднично. От иных виденных мною и занимавшихся этим несло подвалом, как от длинных, белых, тянущихся наощупь и быстро растущих, покрытых волосками ростков картофеля в темном влажном помещении, но большинство работавших убийцами в лагере смерти выглядели как обычные люди без особенных убеждений. Они наверняка как-то медлили поначалу, непосредственно перед первым разом или сразу после; но потом это делалось чем-то обычным, становилось способом продолжать жить, повседневностью.

Совершенно в рамках повседневного и наше собственное соучастие, думал он, наше собственное соучастие. Когда-то очень давно, какая-то ответственность, от которой я уклонился. Все должны это признать, за исключением, быть может, лишь нескольких немногих. Я — должен. Не знаю, когда, но тревога говорит мне, что должен. Если бы все взяли на себя ответственность тогда, когда вместо этого уклонились от нее, это не могло бы случиться. Это так мучает тебя только потому, что тебе пришлось это увидеть, думал он; и сидя и слушая сдавленный гул горячего воздуха и дыма, рвущегося вверх через трубу у его уха, слыша издалека передающийся через металл снизу из машинного отделения грохот и чувствуя тепло, идущее из глубокой широкой шахты, он с внезапно вдруг сжавшимся сердцем ощутил, что знает, как тяжело задышал сквозь жар внизу поток обнаженных, скованных вместе, обгоревших и скрученных в муках тел, выкатился в небо и опустился на воду хлопьями пепла.

Он открыл глаза и стряхнул это с себя, взял сигарету и прикурил, прикрыв ее ладонью.

Внезапно рядом с ним возник темный силуэт, и он различил, что это кто-то в форме.

— Никакого открытого света на борту после затемнения, — сказал низкий дружелюбный голос.

— Простите меня, — ответил он. — Я задумался. Я знаю.

— Сигарета — ерунда, — сказал голос. — А вот открытый свет. Когда погода ясная, удивительно, насколько далеко его видно.