Конвой - Юнссон Торстен

— Хватит, хватит! Мы больше не можем.

Доктор незаметно улыбается Боровскому, но ничего не говорит. К слабому скрипу мокрой одежды присоединяется другой звук: свистящий звук медленного разложения и множества пузырьков, поднимающихся на поверхность и лопающихся.

За спиной у Боровского во всю глотку кричит О’Коннор:

— Хватит! Уберите их! Уберите их!

Доктор говорит:

— Я уже ничего не могу сделать, слишком поздно.

Паркер или Паркинг говорит:

— Я не стану их помнить. Уберите их.

Большая сухая волна поднимается сзади, из коридора, и уносит лежащих: они легкие, как спасательные жилеты, и не производят шума.

Пока Боровский следит за тем, как это происходит, младший лейтенант уже вышел из комнаты.

Боровский поворачивается на стуле, чтобы сказать О’Коннору то, что никак не удавалось, но за ним только тень от стула на стене. И стул доктора тоже опустел, а мокрые пятна на коричневом ковре быстро светлеют, как высыхает и белеет песок на пляже во время отлива. Без пяти три.

Внезапно дверь распахивается, и входит одетый в коричневую форму. Когда дверь открывается, оттуда доносится бормотание, непрестанное шепчущее бормотание обваренных ужасом, день и ночь наполняющее бараки.

Дверь снова захлопывается и становится тихо. Одетый в коричневую форму мужественно шагает в измазанных сапогах взад и вперед по ковру. Он останавливается перед Боровским и многозначительно улыбается, на его левой щеке, как плесень, шелушится экзема. Он говорит:

— Бумаги в порядке.

Боровский глухо отвечает:

— Нет нужды мне это говорить. Я это знал.

Одетый в коричневую форму жестко проводит по щеке и струпья падают на пол, как гигантская перхоть. Он говорит:

— Можете идти.

Боровский спрашивает:

— Нам нечего больше обсуждать? У вас больше нет для меня инструкций?

Одетый в коричневую форму отвечает:

— Мне нужно заниматься другими вопроса-ми; лагерь — большая проблема; задачи очень объемные; пост коменданта лагеря — невероятно ответственный. Можете идти. Через пять дней, в пятницу, приступайте к службе, оформление происходит по моему ведомству. Выход найдете.

Боровский спрашивает:

— Охрана меня выпустит? Мне не вернули мои бумаги.

Одетый в коричневую форму останавливается посреди комнаты, уставившись на Боровского. Экзема продолжает медленно распространяться вверх и уже ощупывает одним пальцем уголок глаза. Он кладет ладонь на щеку; теперь на ней множество кровоточащих кратеров около сантиметра шириной. Он кричит:

— Бумаги! Бумаги! Бумаги! Бумаги! Можете идти. Вас выпустят. У меня еще шесть сотен..

Тут одетый в коричневую форму прерывается и марширует к двери. Он плотно прижимает руку к щеке. Когда он распахивает дверь, шепоты и бормотания за ней собираются в единый вибрирующий цилиндрический крик, который наполняет Боровского от ног к грудной клетке и хочет вырваться: но не успевает он освободиться, как Боровский оглядывается в салоне и обнаруживает, что все как обычно: дрожь машин тихо пробирает корпус корабля, а он смотрит на неподвижный и бессмысленный звонок громкого боя на стене.

Боровскому осталось дежурить час и пять минут, и он обходит салон, передвигаясь по квадратам среди столов и стульев. Ночь длинна, впереди у него лето, и когда он ощупывает себя изнутри, то все сжимается от ран, которые продолжают затягиваться, они еще кровоточат, если потянуть кожу, но продолжают заживать.

Это очень тяжело для меня, думает он, но уже не ослепляет так, как раньше. Он медленно обходит салон по кругу и пытается ощутить, как себя чувствует. Посмотрим, как будет, когда война закончится, решает он и захлопывает учетную книгу, запихивая ее на полку потемней. Одно понятно наверняка: я не вернусь к тому, что уничтожено.

Потом он выходит на палубу, чтобы послушать и посмотреть, не произойдет ли чего-нибудь.

Темнота принимает его, снова угрожающая и тяжелая от влаги и значительности. Пока он еще ослеплен светом ламп внутри, чернота вокруг него ощущается наполненной стремящимся взад и вперед неуловимым движением, как воздух внутри легкого, и он чувствует, что мог бы быть в темноте где угодно, принесенный в дремоте, влекомый неизвестно куда: не зная, что может приблизиться и наброситься на него.

Он стоит, положив ладони на поручень, и черные стены медленно отступают. Он стоит, уставившись в точку на горизонте, где все произошло.

Корабельная волна изгибается с боков судна. Он стоит неподвижно и смотрит в темноту.

Внутри него над сердцем раскрывается оранжевый веер и горит, наполняя его тревогой.

Утром, когда стюард шел от каюты к каюте и объявлял подъем, погода немного улучшилась, так что стало видно, как поверхность моря медленно поднимается в кружке иллюминатора и потом снова медленно исчезает из виду. Светло-серые очертания соседнего судна ясно выделялись на фоне исчерна-синей стеклянной воды.

Радио в салоне трещало значительно разборчивее, чем за все последние дни: «Барама» приближалась к земле.

Внизу в столовой сквозь иллюминаторы пробивался солнечный свет, так что в свисающих со столов уголках белых скатертей залегли резкие тени. Спасательные жилеты лежали на полу и висели на спинках стульев, ярко-синие, и красные кошачьи глаза на левом плече отсвечивали ярко и бодро. У тарелок стояли высокие узкие стаканы с бледно-желтым грейпфрутовым соком, и когда солнечный свет падал через стекло, то отбрасывал на скатерти голубые и бледно-красные круги.

Иллюминаторы по левому борту, с солнечной стороны, открыли впервые за несколько дней, и латунь на рамах сверкала.

На тарелках появилась яичница с беконом, два маленьких пылающих желтых кружка в большом белом, и три зажаренных до коричневого цвета кусочка бекона, выложенных вокруг треугольником. Мистер Эзра непривычно выразительным лекторским голосом говорил:

— Почти всегда справедливо мнение, что уже с первого взгляда о человеке можно многое сказать. Внешний вид, но прежде всего — поведение, маленькие жесты и гримасы, человек не осознает, что кто-то их замечает. Самое верное впечатление получаешь, разумеется, если человек находится в срединном положении, когда видишь его в первый раз. — Он обильно намазал масло на поджаренный хлеб, и растаяв, оно заблестело на солнце, а затем впиталось в золотистую поверхность. — Еще кто-нибудь хочет взять слово? — спросил он.

— Слишком рано, давай кофе, Джеймс, — сказал Техас и помахал.

— Что за срединное положение? — спросила Кэтрин МакЛоклин.

— В жизни всегда то вверх, то вниз, — сказал Банана. — Это ведь не новость, так? Срединное положение занимаешь или на пути вверх, или на пути вниз. Тогда ты, как принято считать, обычный. Теперь все понятно или нужно это пояснить? Представьте себе волны.

— Представьте себе число, — сказал Техас, темноглазо уставившись на нее. — Умножьте на два. Потом возьмите четверть получившегося и сложите с половиной изначального числа. Результатом и будет среднее.

— You’re awfully tricky both of you this morning [107], — сказала Кэтрин МакЛоклин. — А вы как? — обратилась она к поляку. — Не вспомните каких-нибудь школьных розыгрышей?

— Не думаю, — сказал он, наблюдая, что Тони и Кэтрин вчерашнего вечера — это что-то только для них двоих; и посмотрел на белый висок и мягко изогнутую бровь — там, где кисточка поднялась и оставила едва заметную тонкую линию.

— В то же время, — продолжал Банана, — людей не знаешь, пока не посмотрел на них достаточно долго. Именно повтор определяет окончательное впечатление: сначала, когда видишь, как люди снова и снова следуют той же схеме, возникает определенное ощущение их границ. Сами себя мы таким образом не видим: что делаем, мы не знаем, впечатления, что наши размышления совершенно новы и свежи творчески, у нас тоже нет. Поэтому-то, — сказал Банана Джо и выставил подбородок, чтобы всосать с вилки желток, — люди осознанные не верят в постоянство характера, а вот те, кто только смотрит на других и не пытается увидеть себя самих, они верят в неизменность.