Конвой - Юнссон Торстен

— И что же тогда правильно? — спросила Кэтрин МакЛоклин.

— Кто угодно может измениться, — ответил Банана. — Кто угодно может выздороветь, и кто угодно может разъехаться по швам. Кто угодно может изменить объект имитации, это самое обычное дело.

— To hell with it, — сказал Техас. — I want my coffee [108].

— Вот пример повтора, — сказал Банана Джо. — Наш друг из Техаса обладает как минимум постоянным характером. Но я не думаю, что господа действительно осознали мою теорию повторений. Следует установить границы вероятного в человеке. В дальнейшем возможны отклонения, но ими можно пренебречь. Это полностью соответствует современному естествознанию, рассматривающему причинно-следственные отношения как имеющие статистическую природу. Эта теория полностью обоснована научно.

— Никакие теории не научные, — сказал Техас. — Theories are entirely unscientific.

— Голос Америки, — сказал Банана Джо. — Напрямик, не задумываясь, ясно и решительно. Мальчишка из колледжа как гражданин мира.

— А как там у вас на Ямайке? — спросила Кэтрин МакЛоклин. — Какие вы там граждане мира?

— Точно так же, как в Европе, — сказал Эзра. — Раздражены, болтаем, успокаиваемся на минутку, изобретя теорию, в которую сами не верим. Только мистер Боровский умеет смолчать, но от этого он тоже веселее не становится. Не обращайте на меня внимания, — сказал Банана. — Печень ни к черту, по вечерам пью слишком много виски.

Он неожиданно встал, коротко кивнул, дрогнув щеками, повесил спасательный жилет на плечо и пошел к двери, широкое цилиндрическое тело с короткими ногами, оканчивающимися маленькими ступнями. По лестнице он поднялся ловко и быстро.

— Он в общем-то хороший человек, — сказала Кэтрин МакЛоклин. — Почему никто из нас не смог сказать ему, что он хороший человек? Теперь он сидит там наверху и думает, что не нравится нам.

— I don’t, no-how [109], — ответил Техас.

— Его это не настолько интересует, — сказал поляк. — Что вы думаете. Что мы думаем.

— На этот счет вы точно ошибаетесь, мистер Боровский, — ответила девушка. — Практически всех волнует, что думают о них практически все. Это отличная рабочая гипотеза, которая срабатывает почти всегда.

Техас зло глянул на нее своими темными зрачками со стертыми контурами.

— I don’t care a damn [110], — сказал он, схватил спасательный жилет и прошествовал в дверь.

— Да что сегодня со всеми? — спросила девушка.

— Со мной все как обычно, кроме того, что чуть-чуть лучше, — сказал Боровский.

— Тебе нужно побольше разговаривать, Тони, — негромко сказала она. — Мне хочется послушать, как ты разговариваешь.

— Я разговорчивей по вечерам, — сказал он и улыбнулся ей.

— Будь осторожен с тем, что говоришь, — сказала она. — Это может быть проверка.

Когда она посмотрела на него и улыбнулась мелкими белыми зубами и карими глазами, он почувствовал, как его собственная улыбка становится неуклюжей, а грудь наполняется воздухом, как будто он запыхался.

— Пошли наверх, если ты доел, — сказала она. — Мы почти последние.

На спокойных волнах лестница опустилась у них под ногами, а потом подняла их в салон, куда широкими дымчато-синими туннелями лился солнечный свет. Из радиоприемника тренькала музыка, как из игрушечного ксилофона с разболтавшимися пластинками. За ней, очевидно, последовали новости, но малоразборчивой кашей.

Они увидели, как по лестнице поднимается Еврин, и Кэтрин сказала:

— То слово, которое использовал Смит, я так долго ждала, чтобы кто-то сказал его вот так: no-how.

Еврин остановился рядом с ними и слушал, широкозубо, дружески улыбаясь.

— А что с ним? — спросил Боровский

— То, что оно не попадает в печать. Рассматривается как высшее проявление вульгарности и нарушение языковых норм. Я знала в Лондоне одного херстовского корреспондента, который рассказал, что редакции газет Херста в Нью-Йорке постоянно пытались вставить его в тексты, но это всегда обнаруживалось главным редактором. Лично Херст ввел на слово строжайший запрет. Испытывает к нему втайне любовь, но не решается ее продемонстрировать.

— Зэц интеррестинг, — сказал Еврин. — Херст биггест фашист ин Америка! Зэц мач интеррестинг, «но-хау».

— Surely [111], — сказала Кэтрин.

Тут из приемника послышались какие-то разборчивые слова, и Еврин сказал:

— Now listen to Рашан advance, please. Она бьет в угол [112].

Из громкоговорителя доносилось:

…расширили брешь под Орлом. В ходе наступления за три дня убиты минимум 12 000 немцев. Конвой союзников, находящийся на пути на за-пад в Северной Атлантике, подвергся этой ночью нападению немецких подлодок. Одно судно потоплено. — Голос продолжал: — Геббельс пишет в «Рейхе»: «Мы не должны совершать ошибку и поддаваться влиянию психоза, с очевидными целями распространяемого противником и сводящегося исключительно к тому, что он начинает постепенно наступать».

Потом слова захлебнулись в нахлынувших помехах. В салоне было явственно слышно, как они тонули, потому что в помещении стало совершенно тихо. Все повернулись к громкоговорителю или беззвучно подошли к нему. Банана Джо извернулся в своем кресле, под ухом у него появились глубокие поперечные складки. Жена Еврина сидела с вязанием на коленях, следя за происходящим, недоступным ее пониманию в деталях. Плотная волна скрежета из громкоговорителя отступила, и теперь из него доносились саксофон и трубы.

— Мне показалось, я почувствовал что-то необычное ночью, — сказал швейцарец. — Возможно, это был наш конвой. — Он говорил громко и стоял навытяжку, до краев наполненный осознанием того значимого, что с ним, возможно, произошло.

— Странно это все, — сказал Банана. — Для чего рассказывать об этом в новостях?

— Это дезинформация, — сказал британский офицер. — Наша передача не сообщала бы о таком.

— Воз фашист радио, — сказал Еврин.

— И откуда? — спросил О’Коннор. — Из Квебека? И с рассказом про немецкие трупы штабелями в России?

— А Геббельс, — сказал Еврин.

— Это может быть немецкий сигнал из Гренландии, — сказал один из серо-голубых канадцев.

— Это радио союзников, — сказал Гогенлебен. — Речь наверняка шла о нашем конвое.

— Listen to the Voice of Neutrality [113], — кисло сказал Техас.

— Весьма вероятно, что это было радио союзников, — сказал Эзра. — Можно предположить, что сообщая о подобном, преследуют те или иные цели.

— И какие же, например? — спросил Техас.

— Можно предположить, что допущена ошибка, — сказал Боровский.

— Война — это на девяносто процентов ошибки, а остальное — везение, — сказал младший лейтенант.

— Это касается жизней солдат и средств налогоплательщиков, — заметил Банана.

— Вич ю синк фёст? [114] — спросил Еврин. — Капитал или жизнь?

Кэтрин прислонилась к дверному косяку, Боровский прошел мимо нее, остановился и стал смотреть на воду. Снаружи они были одни, и она положила правую руку на его левое плечо, на котором висел спасательный жилет.

— Ты что-нибудь заметила ночью? — спросил он.

— Да, — сказала она. — Мне было страшно и одиноко. Не знаю, что это было.

— Я прошел мимо твоей каюты, но ничего не услышал и свет не горел. Я дежурил ночью, так что видел это.

— Видел что?

— Как одно судно в конвое, далеко от нашего, взлетело на воздух. Все произошло невероятно быстро. Сначала взрыв, потом недолгий пожар и оно пошло ко дну.

— Было ужасно?

— У меня все равно неважно на душе; намного хуже не стало.

— Со мной то же самое, — сказала Кэтрин. — Это плавание действует мне на нервы. Возможно, дело в том, что дни проходят, а ничего не делаешь. Мне не за что зацепиться. Может быть, было бы неплохим решением немножко влюбиться в кого-нибудь.