Башня - Дмитриева Мария

С девушками я еще долго не умел говорить: старался, подбирал слова, но выходило как-то неуклюже… В двадцать лет я все еще был девственником — единственный из всех своих друзей. Если не считать того случая с Катей, я, можно сказать, даже ни с кем не целовался. Я так стыдился этого, что начал постепенно привирать — сначала только какие-то намеки, которые можно как угодно трактовать. Потом, осмелев, упомянул какую-то случайную связь — друзья проглотили и это, и я больше не видел смысла сдерживать себя. Постепенно, деталь за деталью, я начал придумывать Дашу. Я так увлекся этим, что сам был готов поверить в нее — в ее зимние походы с ночевками при минус двадцати, в ее пурпурно-красные, собранные сзади в хвостик, дреды. В ручную шиншиллу у нее дома, в родителей, погибших, когда ей было семнадцать лет, и даже в этот косой шрам у нее на лице (когда авария произошла, она была с ними в одной машине).

Через три с половиной месяца мне пришлось с ней порвать — как раз тогда, когда один мой друг пригласил нас к себе на день рождения. Мне посочувствовали: ну, что поделаешь, бывает — не сошлись. Будь они тогда постарше, просекли бы, конечно, что я им вру; а впрочем, они и так, наверно, просекли, но, чтобы не обижать меня, не подавали виду.

Я думаю, взгляд должен был меня выдавать — ищущий взгляд, то, как я впивался глазами в каждую свободную девушку. Я слишком сильно старался понравиться — хоть кому-то, хоть с кем-то наконец переспать; и Лена (она была старше лет на пять — на семь) вполне могла это заметить. Ну, или же я просто ей понравился — почему бы не потешить этим себя? Она ведь сразу села рядом со мной… Ни до, ни после этого я не видел ее; я даже не помню толком, кто пригласил ее к Саше на дачу.

Нас было, кажется, семь или восемь парней и столько же девушек — все примерно одних со мной лет, и мы отчаянно, по-подростковому, хорохорились друг перед другом. Я начал что-то рассказывать — все реагировали вяло, и я достаточно быстро замолчал. Сидел, поглядывая на остальных — ни в коем случае нельзя задерживаться на одном лице, — подкладывал хворост в костер; все так же молча, с безучастным видом пил вино из стаканчика.

Мы все уже порядком выпили к тому моменту, как она пришла — в цветастом платье, в позвякивающих браслетах на руках.

— Привет, — сказала она громко, издалека, и все повернулись в ее сторону, — я Лена.

Она оглядела нас всех по очереди, досконально и не торопясь, и, подвинув кого-то — чуть ли не отпихнув — села рядом со мной — так близко, что мы касались друг друга локтями. За все то время, что мы сидели с ней у костра, обмолвились буквально парой слов: она периодически просила подлить ей вина, и я, расплескивая его неровной рукой, кивал и всякий раз повторял: «Пожалуйста». Говорила она в основном с другими. Смеялась, обнажая зубы, — и было в этом что-то манящее, вызывающее, словно она начинала стягивать платье с плеча.

Я старался слишком часто на нее не смотреть; когда она отворачивалась, я поглядывал в ее сторону украдкой. Потом положил ей руку на талию — пальцы в этот момент у меня были противно-липкие — и некоторое время сидел так, не шевелясь. В висках у меня глухо стучало. Когда я наконец посмотрел ей в лицо, взгляд у нее был грустно-голодный. От нее сильно пахло духами, и позже, когда она придвинулась ко мне и наклонилась, — мятными леденцами и вином.

— Пойдем отсюда, — сказала она вполголоса. Встала и потянула меня за собой.

Я кивнул. В животе у меня что-то оборвалось. Двигался я медленно, как во сне, и, поднимаясь, задел кого-то коленкой. За спиной у меня раздались сдавленные смешки; я пошел быстрее, чуть ли не бегом, догоняя идущую в нескольких метрах Лену. Она остановилась и подождала меня; мы вместе вышли за пределы участка. В конце улицы дорога поворачивала и углублялась в лес. Шли мы молча, слегка пошатываясь от вина; я снова попытался положить ей руку на талию. Она остановилась и резко развернула меня к себе; мы долго, по-прежнему не говоря ни слова, целовались. Потом она постепенно, шаг за шагом, отступала в лес. Становилась темней — я видел ее мелькающий перед собой силуэт; ударяясь друг о друга, позвякивали на ней браслеты. В какой-то момент она села на землю, потянула меня на себя. Засмеялась приглушенно, натянуто — меня раздражал этот смех, но я не знал, как ей об этом сказать; начал целовать ее в губы, и она замолчала.

Все остальное произошло как-то сумбурно-быстро — совсем не так, как я себе это представлял. Я перевернулся на спину; трава была высокой, щекотала мне лицо, и что-то мелкое, вроде жука, проползло у меня по подбородку. Я все пытался понять, что должен сказать или сделать сейчас — но в голове было пусто, ни одной здравой мысли.

Лена лежала рядом со мной, на спине. Закурила, выпуская дым колечками, в небо.

— Хочешь сигарету?

— Хочу.

А взгляд все такой же — голодно-грустный. Глаза темные, как будто провалившиеся, и мелко подрагивают.

Я поцеловал ее в веки. Она отвернулась, дернула плечом несколько раз и вдруг заплакала. Громко так, озлобленно, хватая воздух ртом.

— Что случилось? Я что-то сделал не то?

— Нет, это не ты.

Она повернулась ко мне: под глазами двумя треугольниками лежала тушь.

— У меня этого не было… уже давно. С тех пор, как муж ушел.

Она вдохнула в себя дыма и закашлялась.

— Так ты замужем… была?

— Была.

— И что случилось?

— А как ты думаешь? Другую себе нашел… В общем, ничего оригинального.

— Мне очень жаль.

— А уж мне-то как жаль.

Я кивнул ей, хотя она все равно не смотрела на меня. Некоторое время мы лежали молча.

— Хочешь, чтобы он вернулся?

— Уже не знаю. Раньше хотела. А теперь… теперь уже сил не осталось. Пусть проваливает ко всем чертям.

— Давно это было?

— Уже год почти.

— Тогда не жди его.

— Да я и сама знаю, — она выбросила окурок в траву. Я нащупал его — он уже окончательно потух — и положил в карман.

— Пожары же, — промямлил я, поймав ее взгляд — как-то виновато, словно оправдывался.

Она пожала плечами. Перевернулась на бок, лицом ко мне.

— А я все думала: обойдется. Погуляет и вернется ко мне. Бросится в ноги просить прощения.

— И ты бы простила?

— Простила. Я же любила его, дура, — она опять заплакала. Я притянул ее к себе и поцеловал.

Какое-то время мы лежали, обнявшись; она опустила голову, и у меня по рубашке расползалось пятно ее слез. Я осторожно погладил ее по спине; она вздрогнула, словно очнулась от чего-то. Потом резко встала и одернула платье.

— Пойдем. Пора уже.

— Да, пойдем.

До участка мы шли молча. Перед костром осталось трое парней; они сидели спинами к нам и тянули какую-то пьяную, бесконечно-длинную песню. Я так и заснул под эти звуки: забрался в какой-то спальник на веранде и улегся прямо под стол. Лена ушла в дом; когда я проснулся, ее уже не было.

— Уехала, — ответил кто-то на мой вопросительный взгляд. — На первой электричке.

— В Москву? — спросил я зачем-то.

— В Москву.

Больше мы с ней не виделись. Я даже лица ее вспомнить не могу — только детали. Этот ее взгляд изнутри, из облака растекшейся туши. Потрескавшиеся губы. Глаза в темноте как две маслины — кажутся совершенно черными и матовыми. И запах — цветочных духов — терпко-сладкий. Леса. Листьев. Влажной от пота кожи. И это чувство свое на утро, когда она уехала, — облегчение что ли. Неловкость. Как будто мы раскрылись в чем-то больше, чем нужно — в чем-то совершенно не том.

Если бы я захотел тогда, мог бы, конечно, разыскать ее через общих друзей — кто-то же ведь пригласил ее к Саше на дачу. Но я и не пытался — да и вряд ли она захотела бы видеть меня. Две недели я просидел, почти не выходя из дома. Писал рассказы и мрачные, немного в духе Байрона, стихи; в перерывах планировал свою поездку в институтский лагерь. Со мной должен был ехать однокурсник по имени Гриша: он знал чуть ли не пол-института и прекрасно сходился с людьми; я понимал, что мои перспективы познакомиться с кем-нибудь в его присутствии резко возрастают.