Башня - Дмитриева Мария
— Обычно ты меня не будишь по ночам.
— Слушайте, ну хватит там! Идите спать! — Игорь закричал нам из-за закрытой двери. — А ты, Андрей, всегда был психом. Так что не волнуйся, не изменилось ничего…
— Ну ты скажешь тоже! Психом! — Катя огрызнулась на него, потом повернулась ко мне: — Ну, вот, я, собственно, все и сказала. А в остальном все как обычно. А что случилось-то? Откуда вдруг такой вопрос?
— Так, просто… проблемы в жизни. И мне вдруг показалось, что я каким-то странным стал…
— Да ты всегда был таким, как сейчас. Иди проспись. Выспишься как следует — и тебе полегчает.
Хорошо бы было. Я ушел в свою комнату, налил вина. Перечитал те записи, которые мне якобы давала Лара. Попытался вспомнить что-то — откуда я брал все это, как я это писал. Это что-то, что Лара рассказывала мне, или я сам это придумал? И, если придумал, если всего этого не было с Ларой, то какая она? Не изменил ли я что-то, заигравшись во все эти игрища, в ней — вернее, в том образе ее, который я вижу?
Я так и не смог ничего вспомнить. И уснуть в ту ночь практически не смог — задремал где-то на час, ближе к утру, и мне снилось, как дождь идет над морем. Сквозь дымку башня проступает невнятным пятном; волны внизу вгрызаются в нее, и на стене остается сероватая полоска влаги. Потом картинка приближается, ползет наверх: я вижу острый скат крыши, вижу, как капли скатываются с него, как Лара, съежившись, стоит на балконе. Ветер такой сильный, что зонт вырывает у нее из рук: он выгибается над ее головой, вздымается вверх — пунцово-красный, как головка мака.
Это было странное состояние: несколько дней я практически не спал, и в голове все было затуманено и бело. Бывает, появлялся какой-то мутный шум, который я толком не мог определить: то ли это соседи клали плитку в ванной, то ли просто что-то клацало у меня в голове. Звучало пару раз, как случайно задетая клавиша, — потом отступало, и я старался как можно быстрее заснуть и все никак не мог. Не мог расслабиться и отключить все эти мысли о Ларе.
Она появлялась. Улыбалась мне одним краешком губ — и это, в зависимости от того, насколько я себя накрутил, бывало то мучительно, то прекрасно. Потом пропадала так же внезапно, как в башне: я успевал только заметить, как за ней захлопывается дверь. Я хватался за этот образ, пытался его удержать — но он каждый раз ускользал от меня. Отдалялся.
По ночам я теперь стал много писать в дневнике. От бессонницы почерк становился нервный и кривой, мысли путались — одна задевала другую, роняла ее, и все сплеталось в клубок, катилось кубарем вниз… Я все глубже погружался в то, что было в моей голове. На работу я ходить перестал, и один день теперь ничем не отличался от другого.
Я так и просидел до выходных, не занимаясь практически ничем и никуда не выходя, — и только в субботу вечером встретился с Сашей. Мы поговорили на какие-то общие темы. Напились. Я к тому времени так ничего и не вспомнил.
За вечер я выходил один раз покурить — шел сильный дождь. На крыльце, под навесом, толпилось еще человек пять или шесть; мы периодически задевали друг друга локтями.
— Как она, кстати? Та девушка? — спросил Саша, когда я вернулся. — Лена? Нет, Лида, кажется… Или Лара…
— Лара, — ответил я. — Она ушла.
Он поднял голову и посмотрел на меня мутным взглядом.
— Помиритесь еще — не раскисай.
— Да мы и не ссорились. Ей просто казалось тогда, что так нужно.
Я подозвал официантку и заказал еще выпить. Саша как-то настороженно посмотрел на меня.
— Тебе… хватит, пожалуй. Переберешь — станет хуже. Все эти чувства полезут… Я знаю — сам через такое проходил.
Я кивнул; начал оползать по дивану. «Напьюсь — и засну наконец, — подумал я. — Это то, что мне сейчас действительно нужно».
— Как ты вообще? После этого?
— Сам видишь как. Расклеился, — я выпрямился. Сделал несколько глотков. Пытался сосредоточиться, сфокусировать мысли на ней — но образ ее в этот момент начинал распадаться на части. — У меня еще эти шумы начались в голове… Она ушла, и через какое-то время они появились…
— Какие шумы?
— Ну, знаешь, как будто что-то потрескивает или шипит… Это ведь ненормально же, правда? Словно кто-то склоняется надо мной и шепчет у меня в голове — и я никуда не могу от этого деться… А знаешь, ведь оно не звучало раньше — тогда, когда она уходила от меня. Зазвучало потом. Получается, она права была, когда сказала об этом — ну, о том, что я не в себе. Я и в самом деле стал потом не в себе. Ведь если бы я был нормальным — ну, совсем нормальным, понимаешь, — таким, каким нужно быть, оно бы не зазвучало тогда, ведь правда же?
— Да кто его знает… Не бери в голову.
— Ага, легко тебе говорить — не брать. Оно уже сидит там, в голове. И никакого выхода ему — этому, сидящему там, нет. Права она была… Я говорю: права… Я это должен был еще тогда понять. А я думал — так, пустое. Не слушал ее. Думал, что я такой же, как все. Нормальный.
В этот момент я опять сползаю — ударяюсь головой о стол. Саша начинает меня тормошить, и я кое-как поднимаюсь.
— Все в порядке… Просто не нужно было столько пить…
— Ты это… к врачу сходи… Я слышал, такое бывает. Ну, эти, шумы. От стресса или еще от чего…
— Ага. Хорошо.
— Нет, правда сходи…
Я покивал ему. Уперся подбородком в ладонь. Он что-то продолжал мне говорить, но я это уже не слышал.
— Андрей, ты спишь что ли?
Я очнулся.
— Да, извини.
— Да ничего. Мне пора просто. Я счет оплатил.
— Спасибо, — кажется, в этот момент я сполз на стол. — Ты это… поезжай… Я посплю еще немного.
Меня разбудили, когда бар закрывался. После сна я чувствовал себя немного лучше; и так, как давно уже не было — тихо и пусто — стало в этот момент в голове. Я вышел на улицу, вслушиваясь в эту внезапную пустоту, наслаждаясь. Ночь была теплой, и я решил, что до дома дойду пешком.
Людей на улице не было; горели окна, и после дождя на асфальте тонким слоем лежала вода. Я шел, останавливаясь перед каждым следующим поворотом, замирая: там, за углом, казалось мне, дома постепенно исчезнут, и башня, сложившись из отдельных фрагментов, появится передо мной вдалеке. Пока я дойду до нее, уже рассветет; я буду звать Лару, но она в этот час еще не проснется. Мне останется только стоять там и ждать — вот сейчас она выйдет, и на меня пахнет сверху ее платьем, ровно-белым, как накрахмаленная простыня. И она поднесет руки к лицу — то ли закрываясь ими, то ли готовясь захлопать в ладоши. А я снизу, через эти двадцать метров, легко смогу разглядеть каждую жилку, каждую вену у нее на руке, когда она надулась и начинает пульсировать — от волнения, может. Лара покажется мне такой тонкой, почти прозрачной оттуда — и я увижу, как сердце толчками гоняет по артериям кровь.
