Башня - Дмитриева Мария
Она вскочила с дивана.
— Зачем ты сказал?
— Не знаю, Лара. Это сложно объяснить. Меня просто… переполняло все это…
— Зачем?!
— Прости меня. Я только…
Она перебила меня:
— Не надо ничего говорить, — она долго, не отрываясь, смотрела мне в глаза, и мне сделалось не по себе от этого взгляда. — Не надо, — повторила она. Включила радио, стоявшее рядом с ней на полке. Мужской голос пел что-то на французском; шумы были довольно сильными, и время от времени перекрывали слова. — Вина и меда, — сказала она.
— Что?
— Он поет, что там будет много вина и меда, — она нажала на кнопку, и радио, выключаясь, издало короткий шелестящий звук.
— Включи, пожалуйста.
— Хочешь послушать?
Она вывернула до предела звук. Голос запел громче, на этот раз почти без шумов; Лара выждала пару тактов, потом подхватила мелодию и запела. Голос у нее был звучный, сильный; лицо раскраснелось — я никогда раньше не видел у нее такого взгляда и такого лица. Внезапно она оборвала себя на середине фразы и выключила звук.
— Все, хватит. Поздно уже.
— Поздно для чего?
— Соседи спят.
Она так и осталась стоять в дальнем углу, положив руку на радио. Мы оба молчали, и слышно было, как рядом, по трубам, проходит вода.
— Ты злишься? — спросил я наконец.
— Нет. Я просто… не узнаю тебя как будто. Словно ты другой совсем… Не в себе.
— Я все тот же.
— Да, наверное, тот же… И я… не злюсь. Расстроена просто. Словно меня выпотрошили изнутри.
Я не знал, что на это сказать. Если бы я мог, я бы обнял ее — но я понимал, что сделаю этим только хуже.
— Прости, — сказал я. Она, кажется, собиралась что-то ответить мне, но в это время в комнате у меня зазвонил телефон.
— Тебе звонят.
— Ничего. Пусть звонят.
— Это может быть что-то важное. Иди ответь.
Телефон замолчал и, выждав несколько секунд, зазвонил опять.
— Я быстро.
Она кивнула мне. Взгляд у нее был больше не злой — усталый, скорее; казалось, она еле стоит на ногах.
Пока я шел до комнаты, телефон зазвонил в третий раз. Я взял трубку: звонила мама. Сказала, что через неделю хочет приехать: нашла какие-то дешевые билеты и теперь торопилась согласовать даты со мной.
— Приезжай, когда хочешь. Я буду здесь.
— Хорошо. Извини, если я тебя разбудила, — голос у нее был расстроенный — наверное, поссорилась с Робертом. Спрашивать ее я не стал.
— Все в порядке, мам. Я не спал.
Мы попрощались, и я повесил трубку. Я говорил с ней около пяти минут.
Когда я вернулся на кухню, Лара спала на диване; волосы у нее были разметаны и наполовину закрывали лицо. Я выключил свет; потом принес плед из комнаты, осторожно, стараясь не разбудить, накрыл ее — она заворочалась во сне, но не проснулась. Я сел в кресло напротив и долго, не отрываясь, смотрел на нее; думаю, на несколько минут я задремал, потом проснулся от какого-то шума. Соседи спорили о чем-то, кричали, и слышно было, как кто-то из них с силой захлопнул дверь. Потом все опять затихло; Лара продолжала спокойно спать. Я закрыл глаза и начал плавно, по спирали, опускаться в сон. Думал о том, что Лара — сейчас, когда я смотрел на нее, — выглядела такой безмятежной. Почти счастливой.
Глава девятая
Когда я проснулся, Лары на кухне не было. Плед лежал на полу — скомканный, брошенный впопыхах — я поднял его и положил на диван; позвал ее; обошел квартиру. В комнатах было пусто, и из прихожей пропали ее сандалии на каблуках и бежевый плащ.
— Лара! — позвал я еще раз — не знаю зачем, все было понятно и так. Тишина была гулкой, осязаемой: я мог различить, как, пульсируя, проходит под обоями ток и как напрягается пол под ногами — готовится скрипнуть; как замерла захлопнутая Ларой дверь. И даже то, как мерно, медленно, практически незаметно для глаза, движется вода под окном — поднимается, кромсая собою нижний этаж. Я накинул куртку и сбежал вниз по лестнице.
Было рано, около пяти утра; на воде лежал плотный, как войлок, туман, и дома неумело, стесняясь как будто, выглядывали из-за него. Башню я пока не видел — ни во дворе, ни позже, когда обогнул дом (вода поднималась выше, чем обычно, и шел я с трудом; даже поплыл бы, наверное, если бы она не была такой холодной). На улице было пусто; сквозь туман я мог различить только ближайшие дома — другая сторона шоссе проступала невзрачным, размазанным поверх белого пятном. Некоторое время я стоял на месте, пытаясь понять, куда мне дальше идти, но сосредоточиться на этом никак не мог. Мысли путались, вертелись у меня в голове, и, повторяясь, прокручиваясь, вылезало без конца это «если бы»: если бы я что-то сделал не так, как сделал, сказал бы не так, и Лара бы в итоге не ушла… Что было бы тогда… И что-то давило в этот момент мне на грудь и мешало дышать — как тогда, в детстве, когда я тонул: я очень хорошо помню то чувство.
Лодка появилась внезапно, буквально в нескольких метрах от меня: выскользнула из тумана, выпала, и я от неожиданности подался назад — если бы не вода, отпрыгнул бы, отскочил, но здесь все движения были плавными, как в замедленной съемке.
— Здравствуйте, — выдавил я из себя. То, что было в лодке, — в первые несколько секунд мне казалось, что это человек, — не отреагировало на это никак. Я пригляделся: на нем был черный капюшон, надвинутый на глаза, и что-то вроде пончо или плаща; лицо было очень невзрачным, каким-то серым.
— Здравствуйте, — повторил я немного громче, просто на всякий случай — вдруг в первый раз он не расслышал меня. Лодка поравнялась со мной, и я наконец, набравшись смелости, взглянул ему в лицо: оно было совершенно гладким, без носа, без глаз… Я рассмеялся сам над собой — уже успел невесть чего вообразить — а тут всего лишь портновский манекен, обтянутый светло-серой тканью.
Минуту или две лодка не двигалась, и я смог достаточно легко забраться в нее — и только теперь, когда она, постепенно набирая скорость, поплыла, я смог наконец увидеть башню. Не всю, конечно, в основном ее нижнюю часть — верх терялся в тумане, пропадал; лодка, приближаясь к ней, плыла все быстрее и быстрее. Я начал судорожно осматриваться, но так и не нашел ни весел, ни руля. «Спрыгнуть надо бы», — промелькнуло у меня в голове; скорость была уже слишком большой — я кое-как, не вставая со скамьи, развернулся к бортику. Наклонился уже — и в этот момент сбоку от меня раздался треск, настолько сильный, что в глазах у меня помутнело.
Кажется, на несколько секунд я потерял сознание, а когда очнулся, вокруг было так темно, что я ничего не мог разглядеть. Пахло плесенью, и сверху — как я понял немного позже, с потолка — на меня капала через равные промежутки времени вода. Пол, на котором я сидел, был каменный, ужасно холодный. Вода покрывала его сантиметров на пять. Я осторожно поднялся; от холода меня уже начинало трясти, и я стал растирать себя руками, чтобы хоть как-то согреться.
— Нежарко, — раздался чей-то голос, и я инстинктивно отпрянул назад. Ударился головой о стену.
— Здесь кто-то есть?
— Здесь есть я, — сказал Птицеклюв. — Птицеклюв.
Голос у него слегка трещал, как по радио, когда идут помехи.
— Птицеклюв? — переспросил я.
— Да, Птицеклюв.
Он помолчал какое-то время, потом, так и не дождавшись от меня реакции, сказал:
— Вы, видимо, не очень представляете себе, что это такое.
— Вообще не представляю.
— Я так почему-то и подумал, — он вздохнул. Потом я слышал, как он несколько раз подряд чиркал спичкой. — Отсырели, наверное, — с его стороны раздался какой-то мелкий треск: так, наверное, могло бы стрекотать большое, размером с меня, насекомое. — Вы только не бойтесь, — сказал он поспешно. — Некоторые почему-то боятся меня.
— А здесь разве кто-то бывает?
— Здесь — нет. Но я же не только здесь.
— Живете где-то еще?
— Да, — подтвердил он, — где-то еще.
Я порылся в карманах и нащупал зажигалку. Пальцы меня плохо слушались, и я раз двадцать, наверное, провел по колесику, прежде чем загорелся огонек.
