Башня - Дмитриева Мария
К нам подскочила официантка — совсем молоденькая, лет семнадцати — начала убирать, без конца извиняясь непонятно за что и суетясь. В суматохе порезала себе осколком палец. Потом подошла женщина постарше — менеджер скорее всего, на ней был черный, застегнутый на все пуговицы пиджак. Попросила нас расплатиться и уйти.
— А если не уйдем, то что? — Саша облокотился о стол. Повернулся к ней.
— Не уйдете, — холодно сказала она, — и мне придется вызвать охрану.
Саша упирался еще какое-то время, но в конце концов я смог его увести. Вызвал такси. Все остальное я помню очень смутно.
Очнулся я уже у себя дома, в полтретьего дня; голова у меня сильно гудела. Я с трудом поднялся, начал гладить рубашку — Лара обещала сегодня прийти. Не сказала, правда, во сколько, и я звонил ей раз десять в течение дня — трубку она не брала. «Не дома, наверное, — подумал я. — Когда она наконец купит мобильный?».
Около десяти часов пошел дождь — совсем мелкий, его было практически не слышно. Я стоял на кухне, выключив свет; выкурил в открытую форточку сигарету. Пока я курил, под окнами проехала машина, издав короткий односложный гудок — в тишине вечера он повис, как вопросительный знак. Потом все опять замолкло. Я взялся было еще за одну сигарету, но в это время в коридоре послышался звук — кажется, что-то упало с полки и покатилось по полу.
Я вышел в прихожую; свет был выключен, и предметы едва заметно проступали в темноте. Лара стояла, оперевшись о дверной косяк. Я включил свет, и она инстинктивно зажмурилась.
— У тебя дверь была не заперта.
— Наверное, вчера забыл закрыть. Я был очень пьян. Проходи, — я достал ей тапочки и поставил перед ней. Когда я наклонялся, мне захотелось обнять ее за колени.
— На улице дождь идет, — сказала она. В руке у нее был складной зонт; она взмахнула им несколько раз, стряхивая капли. Переобулась и сняла с себя плащ; прошла на кухню.
— Включи, пожалуйста, свет.
Я нажал на выключатель; кухня стала абрикосово-желтая. Слышно было, как усилился дождь за окном; отсюда, из света, он казался темнее и гуще. Мы оба, не сговариваясь, подошли к окну; Лара стояла к нему почти вплотную, вглядываясь куда-то в даль, за дождь; на уровне ее рта на стекле обрисовался влажный отпечаток.
— Хорошо, что жара спала, — сказала она.
Я кивнул. Капли разбивались о карниз, вдавливая пыль; они были тяжелыми и насыщенно-серыми.
— Это напоминает мне башню.
— Почему?
— Такое же ощущение. Там ведь ничего больше нет — только море и небо. Когда идет дождь, они сливаются. Ты подходишь к окну и смотришь на это из комнаты — на всю эту воду вокруг. Ждешь, наверное, что появится что-то еще, какой-то просвет… — она обернулась и посмотрела куда-то сквозь меня; взгляд у нее был рассеянным. — Бывало такое, что дождь шел там не переставая, неделями.
— Тебе, наверное, было очень тяжело.
— Нет. Нормально. Я привыкла к этому, — она отошла от окна и села за стол. Вид у нее был усталый и немного сонный. — Знаешь, я всегда хотела знать, как это выглядит. То место, где заканчивается дождь.
— Да, — ответил я. — Я тоже.
Не знаю, почему я это сказал. На самом деле я никогда об этом не думал.
— У тебя усталый вид, — сказал я.
— Да. Совершенно не выспалась. И все из-за этого сна — проснулась среди ночи и больше не смогла уснуть. Все это было так… реалистично.
Она остановилась. Вглядывалась какое-то время в мое лицо, словно пытаясь понять, стоит ли мне говорить.
— Это было похоже на старое кино, — сказала она наконец. — Почти все черно-белое, очень мало красок. И картинка перед глазами размытая. Ты смотришь на предметы или на людей, и они… не заканчиваются. Они как будто перетекают в воздух.
Она пододвинула к себе графин с водой; налила в стакан и выпила залпом, давясь; от уголка рта у нее протекла короткая струйка.
— Там, во сне, я ехала на трамвае. Подъезжала к нашей станции метро. Трамвай остановился, но двери оставались закрытыми, и люди продолжали сидеть на своих местах. Мне нужно было в метро, но я тоже сидела и ждала, пока откроют двери. На площади перед метро было много людей; все спешили по своим делам, расталкивали друг друга. Внезапно один из них, только что протиснувшийся сквозь толпу, споткнулся и упал на асфальт; через несколько секунд тело его загорелось.
— Тело что? — переспросил я.
— Загорелось. Он был весь объят пламенем. Не знаю как, но это стало передаваться другим в толпе — не напрямую, а через несколько метров. Прошло какое-то время, и на площади горело уже пять или шесть человек; кажется, они кричали — видно было, как рты у них раскрывались, — но звука не было. Люди проходили мимо, не останавливаясь; похоже, они даже не видели тех, кто горел. Помню, как я встала и заколотила кулаками в дверь — но она по-прежнему была закрыта… Это тянулось долго. Очень долго. И только в самом конце мне приснилось, как открываются двери трамвая…
Я сел напротив. Осторожно, чтобы не оттолкнуть ее, коснулся ее руки.
— Я проснулась от страха — меня всю трясло. Да и сейчас… — она недоговорила.
— Это пройдет, Лара. Скоро пройдет.
— Да, я знаю, — она взяла мою руку в свои; сжала на несколько секунд. — Принеси мне, пожалуйста, выпить.
Я принес из комнаты вина. Разлил по бокалам. Она выпила свой в несколько больших глотков.
— Расскажи мне что-нибудь, — сказала она. — Что-нибудь из того, что тебе снится.
— Что-нибудь что?
— Что-нибудь самое страшное.
— Ты правда хочешь, чтобы я рассказал?
Она кивнула. Я задумался на минуту. Потом сказал:
— То, как черви шевелятся. Мне снилось, что мир целиком состоит из длинных серых червей; они извиваются и ползают друг по другу.
— Это отвратительно.
— Да. Отвратительно.
Мы выпили еще вина. Потом она отодвинула от себя бокал.
— Больше не буду. Не хочу, чтобы было как в прошлый раз.
Дождь на улице перестал. Я открыл окно, и в комнату пахнуло влагой и мокрой листвой. Слышно было, как вздымаются от ветра ветки; деревья выгибались и мелко вздрагивали, и от одного к другому, перескакивая с кроны на крону, переходил озноб.
Я допил свое вино и убрал бокалы. Голова у меня слегка кружилась. Лара, кажется, пришла в себя: голос у нее стал громче, время от времени я пытался шутить, и она смеялась. Мы поужинали. Поговорили о моей книге и ее работе. Я убрал посуду со стола, и она пересела на диван и откинулась назад, запрокинув голову.
— Садись, — сказала она. Подвинулась немного, и я сел рядом с ней. Когда я поворачивался, колени у нас соприкасались.
Лара выглядела расслабленной; много смеялась. Потом внезапно остановилась посреди фразы, замолчала — я так и не понял почему.
— Ты думаешь, я когда-нибудь забуду об этом? — спросила она.
— О чем забудешь?
— Об этом сне. О людях, которые горели там.
— Не знаю. Может быть, и не забудешь. Не бери в голову. Это все-таки сон.
— Знаешь, иногда я чувствую себя как-то… зыбко что ли. Словно земля уходит у меня из-под ног. Я никак не могу привыкнуть к этому…
Она вздохнула. Сидела очень ровно, с прямой спиной, лицо ее было замкнуто и ничего не выражало.
— Есть какие-то вещи, которые не стоит замечать — но я замечаю. И тогда мне становится страшно, Андрей. Очень страшно. Всего — себя, жизни, людей. Людей особенно. Я до сих пор не могу привыкнуть к ним — вздрагиваю каждый раз, когда ко мне подходят слишком близко…
— Мне очень жаль, Лара. Если бы я мог что-то сделать для тебя…
— Просто не говори никому обо мне. Для меня это очень важно.
«Не говори», — повторил Ларин голос у меня в голове. Вспомнился сквер и скамейка, на которой мы сидели. Я опустил глаза в пол, но она успела перехватить мой взгляд и все поняла.
— Ты ведь… никому не говорил?
— Вчера… рассказал одному другу, но я не думаю, что он запомнил это. Он был очень пьян. И это все было… расплывчато, в общих чертах… Я не упоминал ничего ни о башне, ни об эксперименте.
