Стокгольмский синдром - Гор Стэсс
Майя. Майя. Майя.
Пересилив себя, она, все же, добралась до ванной, оставив ночного гостя и дальше залипать в ее собственной постели. Встав под душ, она закрыла глаза, запрокидывая голову, чтобы подставляя лицо под струю воды, позволяя ей протекать сквозь густые волосы, щекотно касаясь кожи где-то в районе копчика.
Ей не хотелось отмыться, забыть. Нет. Она поливала себя, словно цветок, ловила губами капли и отпускала то, что не могла отпустить раньше. Все это время. Чувствуя, как горечь внутри медленно исчезает, как расправляются скомканные ею самой крылья.
Микаэль был прав. Но и Саймон был прав тоже. Вопрос был только в том, что теперь со всем этим делать.
Чуть позже они устроились на диване в гостиной: Микке, натянувший джинсы на свежевымытое тело, и Майя в коротком домашнем платье и длинных шерстяных гольфах. У них был очень холодный Егермейстер один апельсин на двоих. Марс порезал его вместе с кожурой, превращая оранжевый шар в тончайшие слайсы. Сладкий сок, пряный эфир и ликер-биттер — идеальное трио для того, чтобы скоротать время под непростой разговор.
Микаэлю понадобилось два шота подряд, выпитых залпом, чтобы начать.
— Ты обещала рассказать мне кое-что. И если на старте я мог показаться тебе чужим и не слишком-то заинтересованным в твоих откровениях полуприятелем… Мне кажется, теперь меня подозревать не в чем.
Он все еще морщился от горечи, но уже в полной степени овладел своим красивым лицом: его взгляд был внимательным и мрачным. Майя и хотела бы что-то сказать, но сидела со своим шотом в руке, улыбаясь чему-то своему.
— Понятно, — выдохнул Марс, аккуратно вынимая рюмку из ее пальцев и отставляя на столик. — Давай, иди сюда… — потянув ее на себя, он позволил ей устроиться максимально удобно, пряча ее от сквозняков и неловкого молчания в уютном гроте между спинкой дивана и его собственной волосатой грудью. — Это все очень вовремя, даже если тебе так не кажется. Просто поверь бывалому. Если хочешь — начнем с меня…
— Хочу, — просто призналась Майя, обхватывая его за пояс и чуть жмурясь от его дыхания, пахнущего лакрицей.
— Окей… Так вот, я устал, Майя. Устал, потому что понятия не имею, куда все катится. Я пытаюсь бросить курить, но уже почти не помню, зачем. Слышишь, как дребезжат мои нервы? Предположительно, группа, которой я посвятил с десяток лет своей жизни, летит ко всем чертям… И все, что я могу предложить — черный юмор. Потому что от меня ничего не зависит. Я устал, Май. Устал считать ходы вперед. Бьюсь, как рыба, а лед подо мной бронебойный какой-то…
— У тебя дежавю. Такое с тобой уже случалось.
Он выдохнул, беря паузу.
— Именно, что случалось. И я такой же точно беспомощный, как и тогда. С той лишь разницей, что никто не умер. Пока.
— Каким он был? — спросила Майя, интуитивно нащупывая в нем именно то, что просилось наружу. — Твой дружище Скальд…
— Видишь, как все очевидно? Ну, давай поговорим о Пелле, — Марс выдохнул, посмеиваясь. — Да каким он был… Сумасшедшим — иначе и не скажешь. В хорошем смысле, конечно же. Скальд мог позвонить среди ночи и напеть мотивчик, который только что сочинил. Мог устроить грандиозную вечеринку на ровном месте, а потом свалить с нее, хлопнув дверью. Я никогда не думал, что он закончит вот так. Может, я виноват в том, что упустил момент тогда. Он жил в пригороде, мы все — в Стокгольме. Половину своего времени он проводил в дороге туда-сюда, а к концу того дивного года у нас была не только контракт на носу, но и внушительная масса разногласий. Критическая, я бы сказал. Мы могли вечер по углам каждый со своей гитарой просидеть… Скальда уже тогда заносило, но это я теперь понимаю. Когда поздно уже понимать.
— Насколько я помню по старым видео, ты смотрел на него такими глазами, что тебя сложно обвинить в равнодушии.
— Правда? — в его голосе отчетливо слышалась улыбка. — Пелле был моим лучшим другом. Моим соавтором. Тем, кто не побоялся стать фронтменом. Двигателем всего… Я на год его старше, и мне теперь дико странно оттого, что ему уже никогда не будет больше двадцати четырех…
— Потому что ты скучаешь по нему, Микке.
— Я чертовски скучаю по нему, Майя, — согласился Марс. — Все было бы волшебно, если бы Скальд дал себе шанс. Когда он… — осекшись, он замолчал на долгих полминуты, будто не решаясь озвучить истинное положение дел, цепляясь за неудобное даже во рту слово «суицид». — Я реально думал свалить. Я думал об этом и до, если честно. Мне была не слишком-то понятна эта его идея фикс с независимостью от лейблов, потому что я хотел быть рок-звездой, а не репетировать после «дневной работы». Я казался себе продуманным мальчиком, но уже год спустя я понял, что ничего не знаю. Те долгие двадцать четыре месяца, когда Rush of Terror подписались-таки с большим лейблом, мы с Ларсом называем ГГА.
— ГГА?
— Годы Горящего Ануса, — он рассмеялся, и Майя тоже не удержалась. — Потому что работа на лейбл оказалась каторгой, отлично задекорированной под рок-фестиваль. Тебе дают нереальные сроки, ставят нереальные требования, ты платишь нереальные неустойки и рассчитываешь на нереальный гонорар. Или хотя бы славу. Нет, в идеале — и то, и другое. А получаешь только усталость. Нереальную. Даже не знаю, как я не свихнулся… Или не сторчался, как многие в этом нашем шоу-маст-гоу-он-бизнесе. Как ни странно, даже после сотрудничества с крупными европейскими студиями, моя «дневная работа» все еще при мне. Ну да, смог позволить себе квартиру побольше. Мою прежнюю ты видела.
Вместо ответа Майя только кивнула, прижимаясь лбом к его груди. Воспоминания о квартире в Сольна в это время и в этом месте были лишними, но могла ли она не вспомнить?
Яркое мельтешение столичной жизни, отражающееся в потолке.
Логотип группы, нарисованный маркером на полу в туалете.
Круглая кровать.
О, черт…
— Знаешь, что мне нравилось больше всего? Моменты, когда мы сидели со Скальдом вдвоем и сочиняли что-то. Это было… — он снова задохнулся собственными эмоциями. Не выдержав, Майя взяла его лицо в свои ладони, заглядывая в глаза. Видеть Микке Полсона готовым вот-вот пустить слезу, было дико. Но это было правдой, и он изо всех сил пытался унять это, сжимая губы в ниточку. Собравшись, он изобразил подобие улыбки и продолжил в своей обычной, немного вальяжной манере. — Это было что-то вроде волшебства. Просто сидеть вместе, бренчать на гитарах, подкидывать друг другу идеи… У нас глаза горели без алкоголя и всего остального. Я тоскую по этому, мне этого не хватает. С тех пор я записал пару альбомов и с десяток демо, но я один на один со всем этим. Даже притом, что Rush of Terror — это моя жизнь, а Ларс делает все возможное, чтобы скучно мне не было. Саймон скрипит, но старается. А мне по-прежнему кажется, что мы летим под откос…
— Чего ты хочешь, бро?
— Я? — он почти удивился. Но тут же съехал в привычную колею, чуть иронично улыбаясь и отводя взгляд. — Чтобы это все прекратилось. Чтобы исчезло чувство, что я все еще выезжаю на прошлых заслугах. Чтобы не приходилось больше отвечать на дурацкие вопросы посторонних людей. Откуда мне знать, одобрил бы Пелле хоть что-то из того, что у нас получилось? Мне тридцать три, я живу без него дольше, чем мы с ним дружили. Он остался там, где сам себя положил. Но я несу его с собой, всякий раз отчитываясь о том, как важно сохранить память о нем. А иногда… — вильнув подбородком, он прижался губами к ее ладони. — Иногда мне очень хочется послать всю эту музыку и остаться дома. Уходить утром на работу, возвращаться вечером… По выходным тусить с Матти у нас там же, дома или на даче. И гитару брать в руки исключительно под настроение. Иногда мне очень нужно встать на паузу со всей этой канителью. Могу ли я себе это позволить?
