Где я - Тонг Куонг Валери
— Он говорил тебе о Жюсте?
— О Жюсте? Нет. А что, это важно?
— Не очень. Вообще-то да, но это не имеет никакого отношения к Антуану.
Я взяла пальто.
— Значит, сегодня мы не нашли объяснения, — заключил Франсуа.
Я спросила, что он думает делать.
— Продолжу ему звонить, попытаюсь растормошить его, чтобы он опять взялся за дело, пока оно вконец не накрылось. Антуан — единственное хорошее, что со мной случилось в этом ремесле. Могу я рассчитывать на твою помощь?
Я не ответила. Он чистосердечно поцеловал меня в обе щеки, прежде чем я охнуть успела. И бросил, удаляясь широким шагом:
— Буду держать тебя в курсе!
Я осталась сидеть в задумчивости. Быть может, в конечном счете я была не такая уж и «мизантропка». Может, не все мужчины опасны или отвратительны?
Может, это любовь Жюста начала изменять мой взгляд на жизнь?
Я вернулась, прихрамывая. Теперь на моих ступнях красовались красные борозды, содранную местами кожу сильно саднило. Это было так больно, что, не дойдя до дома, я сняла туфли, лишь бы выиграть несколько метров. Вошла в квартиру. Жюст сидел напротив двери с картонной коробкой на коленях. Жюст! Одной ногой он покачивался на стуле, другой удерживал равновесие.
— Где ты была? — спросил он.
Я бросилась к нему, чтобы поцеловать:
— Если бы я знала, что ты зайдешь, я бы, конечно, осталась!
— Где ты была? — повторил он, уклоняясь от моих поцелуев.
Я вкратце пересказала: Франсуа, друг Антуана, шофер-дальнобойщик, Антуан, мой брат, вообще-то сводный брат, с которым не все хорошо, собственно, даже очень плохо, встреча в кафе, разговор, но ничего особенного.
Друг? И как давно? Антуан болен? Встреча в кафе?
Он удивился, что я никогда об этом не говорила. Я возразила: «Мы так мало видимся, так редко говорим друг с другом, и есть столько других тем, вот я и решила, что это не важно!»
— Не важно? Значит, я должен тебя умолять о встрече с Абелем, но с другом твоего брата ты запросто пьешь чай, и это не важно? Твой брат болен, но нет, ничего особенного?
Он в бешенстве комкал шелковую бумагу, в которую были завернуты туфли.
— Ты их надевала. Надевала ради какой-то встречи, «неважной», как ты сама говоришь.
Он встал и вырвал их у меня из рук.
— Поверить не могу. Как ты могла? Мои туфли. Мой подарок.
— Это случайно, — оправдывалась я, — просто они были у меня на ногах, когда телефон…
— Случайно! — оборвал он, выходя из себя. — Случайно! Я же сказал тебе, что мечтал об этих туфлях, с тех пор как узнал, что такое парень и девушка, а ты говоришь мне о случайности? Ты просто не подумала, они были у тебя на ногах и хоп, забыла про них?
Недоразумение разрасталось. Я хотела было привести доводы в свою пользу, но Жюст не дал мне времени. Он был гораздо лучшим спорщиком, умел блестяще рассуждать. Был начитан, культурен и в отличие от меня не перестал после четырнадцати лет интересоваться миром.
— Туфли за такую цену! Ты хоть знаешь, сколько времени мне понадобилось, чтобы их выбрать? Абель посоветовал мне бутик, Абель одолжил денег, но Абель не достоин быть тебе представленным, не так ли? Ведь Абель не лучший друг твоего брата, ради которого ты корчишь из себя первоклассную шлюху в шикарных туфельках!
Это было жестоко. Моя голова кружилась, комната кружилась, но Жюст, безразличный к моей дурноте, продолжал свою гневную речь.
— Ты упрекаешь меня за то, что меня никогда здесь нет. Еще вчера я видел тебя угрюмой, ты выставляла напоказ свою кислую мину, потому что я, видите ли, не смог оторваться от работы, чтобы нанести тебе визит. Но вот сегодня я бросаюсь к тебе между двумя передачами и нахожу квартиру пустой!
Он протягивает мне картонную коробку, трясет ее.
— Я поражаюсь, — все мусолит он, — ты надела их без меня, кинулась изображать из себя потаскуху, да, ты прикидываешься маргиналкой, а чуть я повернулся к тебе спиной, как ты идешь прогуляться, показать свои ноги первому же подвернувшемуся типу!
Он изучает туфли одну за другой.
— Они уже местами испорчены. Какая жалость, я даже не видел их нетронутыми.
Слезы текут по моему лицу, но он этого не видит, или ему плевать, и продолжает изливать на меня потоки жестоких слов.
— Ты мне днем и ночью твердишь, Жюст, я тебя жду, ничего, кроме тебя, да, ничего, ты так утверждаешь, ни музыки, ни газет, ни книг, ни говорить, ни слушать, ни даже смотреть на что бы то ни было, вот что ты говоришь, я это не придумал, и вот, когда я прихожу, что же я вижу? В квартире пусто, в коробке пусто, мадам забыла, что у нее туфли на ногах, мадам срочно ушла, каждый знает, что на нее можно положиться, она обожает оказывать услуги, обожает заниматься чужими проблемами!
Я плачу, и чем больше плачу, тем больше Жюст кружит по комнате, тем больше растет его гнев, пухнет, затапливает его. Он выдвигает все новые гипотезы, я его уже не узнаю.
— А твои красивые платья, все эти наряды, может, я должен понимать, что это и есть та причина, по которой ты так мало торопишься найти работу? Может, у тебя и так уже есть чем заняться во второй половине дня?
Он открывает шкаф, вытаскивает мои юбки, блузки, ворохом бросает их на пол, топчет, о, если бы только я могла поведать ему мою правду, прямо тут, в одну секунду, чтобы он понял, чтобы усвоил информацию: он ошибается насчет туфель, насчет шмоток и насчет второй половины дня. Ошибается на мой счет, и мне страшно. Неужели это Жюст говорит со мной? Эти блестящие глаза, эта выпяченная челюсть — это Жюст?
— Бога ради, — делаю я последнюю попытку, — только не это, ты ошибаешься. Только не это недоразумение — столько неприятностей из-за пары туфель.
— Просто пара туфель, — говорит он, передразнивая меня. — Ну ладно: просто встреча. Просто день. Здесь пока все нормально. До твоих ног в крови. Про них ты тоже забыла. А я вижу потаскуху, которая предпочла мучиться, но покрасоваться с моим подарком на ногах! Я вижу мелкую лгунью, да, отъявленную мифоманку, которая месяцами ломала комедию одинокой души. Один раз, всего один-единственный раз я неожиданно вернулся и вот. Как я был наивен. Я тебе верил.
Он приближается ко мне, наклоняется, а я сгибаюсь, сминаюсь, мое горло сдавлено, голос ломается, что надо делать, чтобы заговорить?
— Разумеется, тебе нечего ответить: все и так сказано, — продолжает Жюст, схватив свою спортивную сумку. — Я иду боксировать, мне сегодня надо по чему-нибудь врезать как следует. Что-нибудь расколошматить.
И как раз этот момент выбирает телефон, чтобы зазвонить. Пронзительный звук проходит сквозь комнату, сквозь наши тела, обращенные лицом друг к другу, сквозь наши неподвижные взгляды. Жюст цепенеет; на его плече сумка, у ног на груде одежды и вешалок валяются туфли. Звонки следуют один за другим: два, три, четыре, пять. Обычно Жюст бросается к телефону и срывает трубку. Но сегодня все не как обычно.
Он сам не свой, снимает сумку и садится на стул. Включается автоответчик, высвобождая бархатный голос. «Аньес, — говорит Франсуа, — мне захотелось снова поговорить с тобой. Поблагодарить тебя за время, проведенное вместе. Это было очень, очень приятно. Думаю, мы еще можем многое сказать друг другу, многим поделиться».
Пауза. Его дыхание на другом конце провода смешивается с потрескиваниями стула под Жюстом. «Я ушел слишком быстро, — продолжает голос Франсуа, — мне следовало тебя проводить. Чтобы заслужить твое прощение, я позвоню, как только вернусь. Буду в отъезде до конца недели. Целую тебя».
Жюст все еще качается, стул скрипит, этот ужасающий скрип стали по стеклу, вычеркнутое стекло, вычеркнутые цвета, разреженный воздух, бархатный голос Франсуа, разве я виновата, что у него бархатный голос? Мое тело сдавлено, забетонировано. «Целую тебя», — сказал бархатный голос. Глаза Жюста вонзаются в самую сердцевину моего существа, глаза пустые, больные, белки глаз на черной коже, вонзенный в меня незрячий взгляд, в его мозгу крутится какой-то фильм, у корней волос выступает пот, кошмары возвращаются, если только не кричать на помощь, но голос пресекается, тело превращается в мумию, на помощь, можно ли еще убить что-то уже мертвое?
