Последний выключает свет - Калинин Сергей
— Ну, знаешь, — Лена задохнулась от негодования. — Ты не победитель. Так думают неудачники. Нельзя победить правду.
— Не ходи больше, — Руслан откинулся на забор палисадника. — Сейчас борьба переходит под ковер, а ты пойдешь пушечным мясом.
— Не стыдно мужику, сильному, что-то там знающему, не понимаю, откуда ты такой свалился, сидеть вот так? Потом, когда все закончится, что расскажешь детям? Как прятался?
— Некому будет рассказывать, — Руслан встал. — Ничего хорошего не будет. Ни при каком раскладе.
Он ушел, забыв об ужине.
— Что эт с Русланам, — Лиза выглядывала его в окно весь вечер, но напрасно. Он не появился.
— Работал сегодня справно, — Виктор отложил ложку. — Маучыць, но добры хлопец.
— Допьется, — Лена добавила с грустью.
— Эт да. Жалко, но сапьецца, — Лиза прислушалась к звукам за окном. — Заутра не прыде, схади. — Она обернулась к мужу. — Неспакойна мне.
Руслан хотел есть, но, подавив чувство голода, лежал, поглядывая в потолок. Встал, зажег свечку. Света не было, да и не нужен он был. Оно, по уму, и свечка была не нужна, но зачем-то держал, на подоконнике стояла. Открыл сумку с вещами, долго рылся, удивляясь самому себе и тому богатству, которое у него было.
«Полотенце, надо же, трусы — ого, костюм спортивный даже есть. Охренеть. Не пропил. Во, рубашка, — он разбирал вещи, разглядывая их, словно видел впервые и отгоняя воспоминания, которые лезли в голову. — Так посмотреть, я просто, как царь. Выпить всегда есть, кухарка, можно сказать, личная есть. Работа, где один и незаменимый. Ну, там набирает Виктор в сезон помощников, но то ж сезон. А так один. Прямо рай. Пожалуй, тем, кто попал после акций, похуже будет. Жили люди, в справедливость верили, думали, что ничего противозаконного не делали. И что? Сколько их, кому жизнь сломали. Работа потеряна, списки неугодных, а там семьи, дети. Кормить надо. И что? Объяснять, что на пути к свободе придется голодать? Нет. Мне проще. На их фоне прямо счастливчик. Тем более, меня и не били так».
Вдруг даже появилась мысль навести порядок, но не было ни ведра, ни тряпки. Была банка для воды, кружка. Смешно, наверное, но он даже забыл о том, что у него могут быть вещи. Казалось, что тогда, по пьяни, ничего путного он собрать не мог, но, похоже, ему помогали. К зиме, пожалуй, придется туго. Нужно и топить как-то, и вещи потеплее надо бы. Ботиночки и курточка, пусть и импортная, вряд ли спасут. «Интересно, как не пропил-то, — Руслан разглядывал внезапно объявившееся богатство. — Хотя, эта проблема, как таковая, не снимается. С учетом отсутствия мотивации и философского отношения к жизни в последнее время, пропить могу в любой момент. Может, Лизе отнести? Там сохраннее будет. Ладно. Пробуем спать. Утро вечера мудренее».
Но утро не внесло в жизнь Руслана корректив. Начать новую жизнь с понедельника — отличная идея, но проблема в том, что понедельник пришел очень быстро, точнее утром. Конечно, будь он дня через три, а лучше через пять, можно было бы клятвенно заверить себя, что следующая неделя будет писаться с чистого листа. Как раз еще оставалось время собраться с мыслями, продумать детали нового бытия, морально настроить себя на всевозможные трудности, собрать остатки силы воли и уже там, в понедельник, найти причины, почему эта новая жизнь невозможна. Но, когда понедельник уже есть, выхода просто не остается: «Недельку с мыслями соберусь, а там решу», — Руслан привычно, одним махом осушил стакан. Лиза облегченно вздохнула: «Слава богу. Здоров». И даже Виктор отметил, что потерять такого помощника было бы совсем некстати.
Очередной день, тяжелый, нудный и длинный, подошел к концу. Руслан перестелил у поросят, сполоснул у рукомойника руки, вытер их висевшим рядом старым халатом и вошел в дом за оплатой. Или дозой, он иногда путался в понятиях, но суть не менялась. У хозяев сидел незнакомец, интеллигентный мужичок, с интересом поглядывающий на него. Выпил, спрятал завернутый в газету ужин в карман, отвернулся, чтобы даже случайно не встретиться взглядом с Леной, вышел на улицу и устало присел на скамейку. Сил почти не осталось. По телу разлилась приятная волна сытости и опьянения. Не такого опьянения, чтобы упасть, но вечером стакан был до краев, чтобы сразу в голову било.
— Друг, угости покурить, — незнакомец вышел за ним следом, и Руслан даже вздрогнул от неожиданности.
Молча протянул сигарету, подал спички.
— Я бросил давно, а сейчас вот как-то уж очень потянуло. Прямо сил нет. Да и что уже о здоровье беспокоиться. Какая разница. Пока оно действовать начнет, так уже и сам того. Откинешься, — незнакомец присел рядом. — Михаил Моисеевич. Я брат Виктора.
— Руслан, — он протянул руку.
— Звезды какие. Как в стройотряде. Сколько лет прошло, а помню. Такое же небо, осеннее, чистое. Клуб, танцы, я даже помню лица.
— Не побили? — Руслан ухмыльнулся, вспоминая свою деревню.
— Время, — Гурвиц словно не заметил вопроса. — Как оно летит. — Он закашлялся, сделав затяжку. — Давно не курил. Отвык. Первая всегда так, потом ничего. Втягиваешься.
— Оно надо? Втягиваться? — Руслан с непониманием поглядывал на неожиданного собеседника.
— Вкус дыма нравится этот. Иногда, аж до боли хочу. Как вкус молодости. Тогда безбашенный, взрослеть хотелось быстрее. А сейчас….
— Что сейчас? Бобик сдох?
— Время прошло. Все прошло, и нет ничего. Когда один, когда после тебя ничего, когда вернулся, откуда ушел и… Как ты там сказал? Да. Сдох бобик. Не совсем еще, но по сути сдох.
— Все так живут, — Руслан подумал, что он вернулся, откуда ушел, значительно раньше. И после него тоже ничего. — А может, сразу давить тех, кто целей не поставил и ничего после себя не оставил? На кой они в мире?
— Не пройдет твоя идея в массы. Обслуживающий персонал никто не отменял.
— На меня намекаешь?
— И на тебя, и на меня. А что? Вот ты готов, как Матросов, грудью амбразуру закрыть? И знать, что умрешь?
— Как Матросов? Как Матросов, желающих поднасобирать при случае можно. А вот если не узнает о тебе никто? Если помер за свободу страны, а нахрен никому не нужен? Если был и пропал. Мечтал там, но бах, и лишился всего, боролся до последнего, а пропал. В карцере в тюрьме, избитый, от голода чуть ползающий. А нет тебя. И не знает никто. Готов?
— Ты кем был? — Гурвиц с удивлением обернулся к Руслану. — Ты не тот, каким тебя все представляют.
— А каким представляют?
— Это ты и сам знаешь. И почему здесь, не спрашиваю. Почему сдался, интересно.
— Я не сдался. Я не вижу смысла в этом никому не нужном беге за успехом, который постоянно отодвигается дальше. Вроде вот, получил, а интересно уже другое. И опять мало. Вечно мало, постоянно больше хочется. А зачем?
— Уважать себя.
— Вроде жизнь прожил, а что-то не туда несет. Старость? — Руслан не скрывал сарказм. — Рога не обломали еще? Или не лез никуда?
— Не лез. Никогда не лез. А сейчас не удержался. Глупо, наверное. Знаешь, даже сам не ожидал. На старости вдруг высказался. И не так, чтобы уж высказался, но вдруг легче стало.
— Понимаю. Мне тоже легче стало, когда в жопе оказался. Уволили?
— Да и не знаю. Вроде, как и не уволили, но оно и так понятно. Страна неприкрытого цинизма. Одни знают, что врут, вторые знают, что им врут. Было бы смешно, если бы не ощущение приближающегося апокалипсиса. Наивно, конечно, но ради страны работать хочется, а ради кучки подонков нет. Раз они умные, пусть сами себе на стол накрывают. Без меня.
— Кому накрывать, найдется. Количество подхалимов недооценивать нельзя.
— Я жизнь прожил, расчетливо, аккуратно. Не ввязываться, не выделяться, наука — главное. Всегда говорил, что не зависит от меня ничего. Мнение… А что мнение? Мнение проще придержать. Брежнев, смешной, ну и черт с ним. Андропов, ну, помер и ладно. Балет посмотрели, попеняли, что кино отменили и забыли. Перестройка… Все ожили. Молились на Горбачева. Потом прокляли. Забыли, что говорили на кухнях. У нас так всегда. Власть поменялась, и мы тут как тут, с новым мнением и новыми идеями. Всегда готовы. Ельцин? А что Ельцин. Сначала бог, потом алкаш. Опять переобулись, все в ногу со временем. Память короткая, даже себя не помним. А история… Историю подгоним. Это проще. Главное виноватого найти и себе новое место в новом мире. А реально…
