Башня - Дмитриева Мария

— В почтовый ящик?

— Ну да. В почтовый ящик у тебя в подъезде. Я проходила мимо и решила занести.

— Ну ты даешь.

— Мне так проще было править — от руки.

— Спасибо. Сейчас посмотрю.

Мы попрощались; я оделся и спустился на первый этаж: в почтовом ящике лежал мой текст в распечатанном виде. Отдельные слова и фразы были подчеркнуты, и на полях напротив них стояли пометки, сделанные Лариной рукой. Не так уж много и в принципе почти все по делу. Я достал из ящика все остальное — ворох разноцветных рекламных листовок (видимо, почту я давно не проверял). Хотел уже выбросить их прямо так, скопом, как вдруг заметил затерявшийся среди них белый конверт. Адреса на нем не было, надписей тоже никаких. «Еще один фрагмент дневника», — подумал я. Странно, конечно, что она не упомянула его в разговоре.

Я вскрыл его, только поднявшись в квартиру, — это и в самом деле был ее дневник: несколько исписанных знакомым почерком страниц. Я сел на кухне и прочитал его четыре раза.

Мне снилось, что я жила на севере в небольшом городке — дом наш стоял на отшибе, окнами на пустырь. Там было несколько деревьев — низкорослых, кривых — и за ними в два ряда пустые мусорные баки. Когда-то их свезли сюда со всего города — наверное, собирались переплавить, но потом забыли про них. Они так и стояли там, и я, подходя к окну, каждый раз разглядывала их сквозь просветы в ветках. Было тихо; ничего не менялось изо дня в день, иногда только мог подняться ветер и зазвучать в ветвях — они были голые, без листвы, и отвечали ему сухим, еле различимым уху треском. Снег шел практически каждый день, большими хлопьями; он опускался сверху в мусорные баки и исчезал. Мне все казалось, рано или поздно они переполнятся им, и над каждым появится аккуратный, кругленький, как глазурь на куличе, сугроб. Дети начнут кататься с них, как с горки.

Хотя я так ни разу и не видела их в этом городе — детей. Каждый день, по дороге на автобусную станцию, я шла мимо школы: окна в ней были заколочены, и во дворе рос камыш. Была еще вывеска с надписью «Школа номер…» (дальше ничего невозможно было разобрать); она неуклюже, на паре гвоздей, болталась над дверью.

«Холодно слишком, — думала я, — вот они и сидят по домам. Скорее всего, это родители их не пускают». Я думала спросить прохожих — они изредка прошмыгивали мимо меня, спрятавшись в воротниках пальто; глаз из-под надвинутых шапок я практически не могла разглядеть. Я окликала их, но они только прибавляли шагу.

— Уехать что ли? — произносила я вслух, громко и с вызовом, хотя не думаю, что кто-то из них мог услышать меня. Я приходила на автобусную станцию и начинала ждать: переминалась с ноги на ногу, наматывала вокруг скамейки с табличкой круги. Автобуса не было — ни в тот день, ни во все последующие; мне кажется, я приходила туда только ради того, чтобы ждать. Это само по себе стало для меня чем-то вроде вредной привычки.

На человека я наткнулась только на пятьдесят девятый день: когда я пришла, он уже сидел на скамейке — мужчина средних лет в сером, слегка потрепанном от времени пальто. У него была жидкая, какого-то псиво-желтого цвета бородка.

— Здравствуйте, — сказала я ему. — Вы, наверное, ждете автобуса?

— Жду. Со вчерашнего вечера.

— И как?

Он развел руками:

— До сих пор не уехал. Я думал, уже раза два как съезжу и вернусь сюда.

— А зачем вам?

— Что зачем?

— Зачем возвращаться?

Он задумался; подергал бородку — несколько волосинок выпало ему на пальто.

— И в самом деле — зачем? Я как-то не ставил перед собой этот вопрос… Если уезжаешь, потом рано или поздно надо вернуться.

— Не всегда.

— Не во всех ситуациях, — согласился он. Потом, недоумевая, некоторое время смотрел на меня: я притоптывала на месте, чтобы согреться. Мужчина сидел все так же неподвижно, положив руки на свой кожаный портфель, одну поверх другой; и только время от времени — возможно, это был какой-то нервный тик? — начинал мелко, как по клавишам, перебирать пальцами в перчатках.

— Вам не холодно? — спросила я.

— Нет, знаете, уже не холодно. Примерз.

— К скамейке?

Он задумался на несколько секунд.

— Получается, да. Теперь, чтобы встать, мне нужно будет либо отрезать кусок пальто, либо отпилить часть скамейки.

— Хотите, я вам ножницы принесу? Чтобы вы встать могли?

— Сейчас не надо. Успеете еще, когда автобус придет. Вон оттуда появится, — он вытянул руку вперед: там стоял небольшой сарайчик — то ли билетная касса, то ли магазин; на покосившейся вывеске остались только две буквы «а» и пустой промежуток между ними. «Скорее все-таки касса, — подумала я. — Как раз две буквы поместятся: сс. Даже большие влезут, вот так: СС — белые на черном фоне, чтобы наводить на прохожих страх. Пусть лучше остаются здесь, в городке, вместо того чтобы ждать на морозе в напрасной надежде купить билет…»

— Их все равно не бывает никогда, — сказал мужчина.

— Чего не бывает?

— Билетов. Вы же об этом подумали?

Я отшатнулась от него, и он засмеялся, широко раскрыв рот; у него было несколько золотых зубов подряд — когда он смеялся, они поблескивали на солнце.

— Не бойтесь, — сказал он, — я не читаю ничьих мыслей. Вы просто смотрели на кассу все это время, а кассу и билеты, знаете, легко связать… Я даже обязан был это сделать.

— Обязаны?

— Как доктор психологии. У Фрейда как-никак учился…

— Так он же умер лет семьдесят, кажется, назад.

— Это Зигмунд умер, а то был другой Фрейд. Он, кстати, тоже умер, но недавно.

— Мне очень жаль, — сказала я — ведь должна же я была что-то на это сказать.

— Кого — Зигмунда?

— Нет, вашего Фрейда.

— Не жалейте. На него корова наступила — неудачно как-то, видимо, — он и издох. А по мне, так нечего в канавах спать. Сам виноват. Он всегда туда заваливался, как напьется. А ее потом, между прочим, пытались судить.

— Кого — корову?

— Ну, а кого же еще? Не меня, и не вас. Вы же, небось, не спите в канавах?

— Не сплю.

— Вот и я не сплю. Не имею, знаете, такой привычки. А это, между прочим, с такой бородой, как у меня, очень вредно для здоровья волос. Знал я одного такого человека — так ему из-за этого пришлось побрить все лицо. Он даже волосы сбрил — на всякий случай. А очень, между нами говоря, жаль — знатная была борода. По форме… как же вам объяснить… как половина луны, и точно такого же цвета, даже голубоватая слегка. Представляете это себе?

— Да как-то не очень…

Он вздохнул.

— Не так уж это сложно. Просто возьмите луну, разрежьте ее пополам и поместите на бороду.

Я попыталась представить это себе.

— Ну как, поместили?

— Вроде бы да…

— Вот видите! — воскликнул он. — Если вы все правильно представили, то перед вами сейчас самая потрясающая на свете борода! И все это закончилось, когда он случайно заснул в канаве…

— Закончилось? — переспросила я. — Вы хотите сказать, на него тоже наступила корова?

— Причем здесь корова?! Борода у него почернела, да и форму потеряла — ему и пришлось ее сбрить. А корову нечего в это вплетать; корова с этим, знаете, никак не связана.

— Да, я теперь понимаю. Простите.

Он вздохнул.

— Ну и озадачили вы меня… Настолько, что я забыл вообще, о чем говорил.

— Про Фрейда. И про билеты…

— Да, про билеты. — Он достал из портфеля кошелек; пересчитал лежавшие в нем купюры. — Этого должно хватить… По крайней мере, на какое-то количество билетов.

— Вы же говорили, что их нет.

— Это их сейчас нет, потому что автобус еще не пришел. А появится автобус — и билеты появятся. Я так считаю.

— И касса откроется?

— А она и не закрыта. Подойдите проверьте, если хотите. Там женщина сидит.

— Зачем же она там сидит, если билетов нет?

— Работа такая. А потом, автобус появится, появятся и билеты — а ее на месте нет. Представляете, какой будет скандал?

— Да, наверное, — я огляделась по сторонам. — Как-то никто не хочет уезжать, кроме нас двоих.