Башня - Дмитриева Мария
— Извините, пожалуйста.
— Проходите, — проворчала она. — Не задерживайтесь.
Я вышел на улицу: жара там уже начала спадать. Люди шли с работы; переговаривались о своих повседневных делах, и я каким-то образом встраивался в их поток. Когда я уже подходил к метро, мне позвонила Лара.
— Привет.
Мне вспомнилась ее грудь — такой, какой я ее видел во сне.
— Привет, Лара, — я закашлялся.
— Ты не заболел?
— Нет. Просто в горло что-то попало.
— Это все пыль. Дождя давно не было — стало слишком много пыли.
— Да, наверное.
Мы помолчали какое-то время: каждый из нас, кажется, пытался подобрать слова. Наконец я спросил ее:
— Ты не обиделась?
— Нет, — выпалила она как-то сразу, словно ждала мой вопрос. — Нет. Просто расстроилась.
«Почему?» — хотел я спросить, но не стал. Наверное, пытался сделать вид, что я и так все понимаю.
— Давай не будем об этом говорить, — сказала она. — Лучше… расскажи про себя. Что ты делаешь сейчас?
— Да вот… На работу устроился. Курьером.
Она помолчала — не знала, видимо, как на это отреагировать. Потом спросила:
— Это хорошо?
— Не знаю. Не хорошо и не плохо. Нейтрально.
— Тогда поздравлять тебя не надо? Поздравляют, если это хорошо.
— Ну да, — усмехнулся я, — получается, что не надо. А ты как?
— Я тоже устроилась. Неделю назад.
— Да? Ты не говорила.
— А надо было сказать?
— Да не то чтобы надо…
— Ну, значит, я теперь говорю.
— А что делаешь?
— Перевожу тексты с арабского и с суахили.
С суахили. Отлично. А у меня что — курьерство? Лет через пять буду уже достаточно помятым, как тот мужичок в пиджаке — вечный курьер с ползущей вверх по голове, как нефтяное пятно, поблескивающей на солнце лысиной. Лару как раз к тому времени начнут показывать по телевизору — опрятная, в деловом костюме, на груди бейджик с логотипом ООН. Может даже, я ей позвоню после этого: «Тебя сегодня показывали в новостях». — «Да. Я знаю». — «Давно не виделись». — «Да. Правда давно». — «Может, встретимся как-нибудь, когда будешь в Москве?» — «У меня очень плотный график. Очень плотный. Но я постараюсь».
— Вот как… — сказал я наконец. — Замечательно. Поздравляю.
— Как-то ты не слишком рад.
— Да нет, почему же… За тебя я как раз-таки рад. Вот только за себя не очень.
— Тебя же никто не держит там, на новом месте. Не понравится — возьмешь и уйдешь.
— Ну да, уйду, — ответил я как можно более бодро.
И чем я буду заниматься тогда? Пытаться наконец понять, чего я ищу? Чего бы мне хотелось от жизни? (Помимо писательства, конечно, потому что это не в счет). А все остальное… Кажется, я это уже сотни раз перебирал в голове, но так и не смог ни на чем остановиться.
— Как твоя работа? — спросил я ее. — Устроиться трудно было?
— Да нет, не очень. Я соврала им: сказала, что жутко заикаюсь, особенно во время важных разговоров. Даже диагноз соответствующий нашла. Они обычно собеседуют по Скайпу, а тут не стали. Просто тестовое задание в письменном виде. Деньги на Яндекс-кошелек. Так что все очень удачно — обошлись без разговоров и без личных встреч. Им очень срочно нужен был переводчик.
— Ну да, тебе повезло.
— Можно и так сказать… Не думала, что мне пригодится все это. Учила языки тогда, еще в башне, чтобы время занять…
— И сколько ты их знаешь?
— Чего — языков? Кроме русского — пять.
— Ничего себе, — я присвистнул.
— Просто времени было много…
— Но ты довольна? Работой, я имею в виду…
— Пожалуй, что да. Дергали только пару раз по вечерам: мол, Андрей, переведите нам вот это, очень срочно, здесь и текста-то всего абзаца два…
— Андрей? — переспросил я. — Почему Андрей?
— Ну, я им написала так… и в резюме, и в письмах… написала, что меня зовут Андрей. Я подумала, что ты не будешь против.
— Почему я должен быть против? Просто странно как-то… Не понимаю, зачем это тебе…
— Так безопаснее. Меньше шансов, что они смогут догадаться, кто я.
— А если бы ты назвалась, ну, например, Валентиной…
Она перебила меня:
— Я не хочу об этом говорить.
— Извини. Я просто пытался понять.
— Это… сложно понять. Но так было нужно.
Я решил с ней не спорить. Сама, наверное, расслабится со временем и перестанет так паниковать.
— Хорошо. Тебе виднее, — сказал я. Постарался, чтобы это прозвучало как можно более нейтрально.
— Ладно, — она шумно выдохнула в трубку. — Мне работать пора.
— Удачи тебе.
— Я как-нибудь зайду на днях. Ты до скольки работаешь?
— До семи.
— Ну вот, значит, часов в восемь зайду. В пятницу в восемь.
— Заходи обязательно.
Мы попрощались. В метро я садиться не стал. Бродил какое-то время по улицам; потом зашел в фаст-фуд и съел гамбургер с пивом. Оно было дешевое, кислое, и допил я его с трудом. Когда в кружке оставалась примерно треть, проглотил его залпом, как лекарство.
— А крепкий алкоголь у вас есть?
— Крепкого нет. Только пиво.
— Тогда давайте вон то, подороже.
Девушка на кассе хмыкнула.
— Всё из одного чана разливают, — она повертела бутылку в руках. Скривилась. — Будете?
— Буду. А куда деваться?
— Когда будете пить, думайте о цене.
— Почему о цене?
— Так вкуснее. Когда знаешь, что оно в полтора раза дороже. Самовнушение как-никак — великая вещь.
Конечно, великая. Я сел за тот же столик, что и до этого, в дальнем углу. Закрыл глаза и сделал пару глотков. Пожалуй, так действительно лучше. Я достал блокнот и начал подсчитывать, сколько могу заработать на новом месте. Сначала в день. Потом в месяц с двумя выходными в неделю. С одним выходным. Без выходных. Получалось негусто, как ни крути. А тут Лара со своим суахили — в какой-то момент начнет же она общаться с другими людьми. Пусть даже по переписке — узнает их получше, согласится на личную встречу. Потом постепенно начнет заходить к ним в гости — запросто, как сейчас ко мне. А там какой-нибудь ученый-исследователь, проектирует космические корабли. Или солист Мариинского театра (почему именно Мариинского? почему в Москве?). Или… остановиться я уже не мог. Закрыл на секунду глаза, и пресловутый солист, нагло так, ухмыляясь, начал гладить Лару по коленке.
А мне-то всегда казалось, что я не ревнив. Не уверен в себе — да, это есть — но одно необязательно приводит к другому. Просто Лара меня выбивает из колеи. Вышвыривает из моей привычной оболочки, и я рассыпаюсь — отдельно сердце, отдельно легкие, отдельно внутренности, раскиданные, как детские игрушки на полу. Я никак не могу всего себя собрать: подбираю что-то одно, а остальное в это время валится из рук; катится от меня, как мячик.
— У вас что-то случилось? — ко мне подходит девушка, которая стояла на кассе.
— Да нет, ничего. Спасибо за совет.
— Помогло?
— Да. Так действительно гораздо вкуснее.
Она улыбнулась — широко и открыто; может, заигрывала со мной? Я никогда этих тонкостей не понимал.
— Спасибо, — повторил я еще раз. Поднялся. — Пойду домой. Всего вам доброго.
— До свидания. Приходите еще, — она усмехнулась. — Хотя вряд ли вы придете еще.
— Да, — честно ответил я. — Вряд ли.
Домой я вернулся, когда было уже совсем темно. Лифт опять не работал, и я поднялся по лестнице. Ощупал карманы в поисках ключа — неужели где-то забыл? — и, пока искал его, заметил пару листов, подсунутых под дверь. Я присел на корточки и аккуратно, стараясь не помять, вытянул их на себя. Текста было меньше, чем в прошлый раз, и писала она немного криво, торопясь; в некоторых местах чернила стекали на соседнюю строчку. Я нащупал наконец ключи и открыл дверь; сразу, не разуваясь, прошел на кухню. «Странно», — писала Лара. После этого несколько строчек были зачеркнуты так, что я совершенно ничего не мог разобрать; она остервенело заштриховывала их до тех пор, пока не порвала бумагу. А за этим — прямо за этой дыркой — снова «странно», оно повторялось опять: «Странно, — писала она, — но я совершенно не помню ее лицо». Мне почему-то сразу показалось, что это о маме.
