Придуманная женщина - Дерзай Элла
Ко мне он не приходил, хотя я была бы не прочь. Филатовка окончательно излечила меня от детских и юношеских фобий. Попадись мне на Проклятой лестнице домовой — я бы подарила ему целую пачку пресловутого «Вога» с ментолом.
А вот бессонницы в больнице только усилились, хотя я там и уставала ужасно. Единственные два с небольшим года, что я нормально спала по ночам, включали в себя беременность и кормление грудью. Видимо, это была гормональная гармонизация моего сонного баланса.
До того и после всегда находились страхи или сказки, которые мешали заснуть.
В четыре-пять я боялась Бога и домовых. В шесть, уже в городе, куда родители меня забрали, наконец, из деревенского бабушкиного дома, ужасы вполне ожидаемо урбанизировались. Посмотрев жуткий фильм «Всадник без головы», я стала бояться безголового монстра, который каждую ночь появлялся на потолке моей комнаты в виде тени от щели между занавесками. Треугольной длинной тени, которая колыхалась сквозняком из форточки, будто всадник все же был живым.
Я часами не могла отвести взгляд от этой сюрреальной фигуры. Всадник без головы гипнотизировал меня. Я даже в туалет пойти боялась!
А вдруг на обратном пути монстр с потолка на меня набросится?
Потолок для человека, мающегося от бессонницы, — это экран для отражения его страхов. А туалет — это и вовсе врата ада.
Когда я оказывалась в бабушкином доме летом, уже будучи школьницей, то тамошний идеально-белый потолок обычно провоцировал мысли о Женщине в белом.
Это был Олин «свидетельский» перепев традиционных детских ужастиков о «живых покойниках». Возлюбленная ее дальнего родственника была изнасилована и покончила с собой почти на глазах у своего жениха. Случайные собутыльники кавалера, выпив с ним водки, решили надругаться над девушкой, зашедшей в гости. Заперли хозяина в сарае и все ночь мучили девушку, а к утру сбежали.
Девушка повесилась, следуя канонам жанра, привязав веревку к крюку над дверью сарая и не внимая мольбам наблюдающего за ней сквозь щель парня.
Иногда обиженные бывают более безжалостны и аморальны, чем любые преступники.
Потом погибшая, конечно, стала призраком и бродила по деревне в поисках насильников, но чаще всего караулила их на огороде своего жениха, стоя в темноте посреди клубничных грядок. Ее белые одежды, как положено, развевались и реяли, подобно флагам, а всякий, кто видел бедняжку, заболевал энурезом или начинал заикаться.
Все это рассказывалось в темноте, в ночь ужасов, которую мы однажды устроили, когда Олины родители уехали в Германию и подруга осталась одна в доме. Ей было страшно спать, а потому Оля сделала все, чтобы этот страх перекинулся на как можно большее количество людей. Позвала в гости одноклассников, соседей, племянников… Попали на закрытую вечеринку и мы с двоюродной сестрой Аннушкой.
Одна кровавая история-пугалка сменяла другую, свет включать не разрешала хозяйка, и все мы, десяток девчонок и мальчишек в возрасте от девяти до тринадцати, вскоре впали в состояние мистического ужаса. Кто-то трясся молча, кто-то тихонько скулил. Двое ушли, не выдержав напряжения. О сне все забыли напрочь: Олина тайная миссия была выполнена. Моя старшая подружка светилась от счастья, а я получила многолетний ночной ужас в лице Женщины в белом.
Отныне я не могла выйти одна из дому в темноте, чтобы дойти до пресловутого туалета, который, как это часто бывает в деревнях, находился в другом конце двора. Приходилось будить младшую сестренку и просить ее составить компанию. Аннушка хмыкала: она берегла репутацию неисправимого материалиста, а потому никогда не призналась бы в том, что Женщина в белом пугает и ее. Сестра отважно провожала меня к туалету, а потом обратно. Я удивлялась ее терпению: ночные прогулки приходилось совершать почти каждую ночь.
— Когда ты уже научишься спать? — вздыхала Аннушка всякий раз, но шла за мной.
Иногда мы встречали Женщину в белом: она висела на веревках, притворяясь простыней или пододеяльником. Кричали в один голос и опрометью бежали в дом, где сестренка ложилась и спокойно засыпала, а я бодрствовала уже до утра.
Я не научилась нормально спать, став подростком, и потом, когда считала себя уже взрослой барышней. Одни ночные страхи сменялись другими: за Богом, всадником без головы и Женщиной в белом у меня появился страх умереть во сне.
Чтобы этого не случилось, до засыпания я проводила пару специальных ритуалов. Главный был в перечислении всех возможных способов умереть во сне. Мне казалось, что, назвав имя смерти, я тем самым отгоню ее. И вот я лежала и бормотала:
— Сгореть… да, у нас может случиться пожар… если загорится проводка или взорвется плита… Умереть от сердечного приступа… да кто ж знает, хорошее ли у меня оно… К нам могут ворваться бандиты и убить всю семью из-за видеомагнитофона и маминых золотых колец… И даже то, что я золото не ношу, меня не спасет… А еще война может начаться! На наш дом сбросят бомбу. И землетрясения иногда случаются… В наших местах крайне редко, но мало ли!
С каждым днем способы умереть становились все более экзотическими, но простые тоже не отвергались, а потому их количество вскоре превысило все разумные пределы — если слово «разумный» вообще уместно в такой ситуации. Вспомнить все и каждый из них назвать, не забыть ни один — вот что стало основной моей целью по вечерам. Я думала об этом задолго до момента, когда собиралась ложиться спать, а оказавшись в постели, как заведенная принималась проговаривать весь список.
Естественно, что через час-полтора такого интеллектуального времяпрепровождения сон обижался на меня окончательно и уже не думал приходить раньше чем под утро. А через несколько часов приходилось вставать и идти в школу. Этот изнуряющий ночной марафон длился около года. Я бледнела и худела, почти сходила с ума, но выбраться из этой трясины не могла. О психологах или психиатрах и не думала. Откуда ж мне было знать, что ситуация давно вышла из-под контроля и мой невроз нуждается в серьезном лечении?
Спасли меня скука, Рауль и Гастон. В какой-то момент идиотское монотонное прохождение по списку сделалось ужасно тоскливым и неприятным. Я понимала, что умру, если забуду какой-нибудь из пунктов, но смерть вдруг показалась отличным избавлением от скуки.
— Лучше смерть от шаровой молнии, чем от скуки! — сказала я себе и вернулась к своим возлюбленным Гастон и Раулю, которые частенько пытались прорваться сквозь барьеры невротических ритуалов и поболтать со мной.
Дальнейшие бессонницы были сплошным позитивом: я сочиняла романы, мысленно писала письма и стихи от лица Рауля, ответные от Гастон… Это по-прежнему мешало спать, но, по крайней мере, слегка улучшило мое самочувствие, а также определило интонацию и мелодию тысяч будущих ночей, а заодно и дней.
Когда я не мечтала о принцах, сочиняла романы. Впрочем, к утру понимала, что переносить на бумагу из головы их не хочется.
Я-то ведь и так знаю все, что придумала! Это и по сей день главное противоречие в моей жизни. Безостановочный полет фантазии не заканчивается ничем, но не потому, что автор ленив и не умеет работать (напротив, он почти трудоголик), а потому, что я уже обмусолила этот сюжет до того, что он потерял для меня вкус и аромат.
Именно потому я чемпионка мира по ненаписанным романам. Но я все еще надеюсь, что однажды мне станет интересно превращать выдуманные слова в те, которые можно прочитать.
Потом пришли ночи, полные страданий по выдуманным, а затем и реальным кавалерам. Гастон с Раулем, а следом все их дети, внуки и правнуки нашли покой на небольшом уютном кладбище где-то в Провансе, а я, нарисовав изящную родословную, из которой следовало, что моя история тоже отлично вписывается в семейную сагу, принялась за сочинение романа о себе.
Роман обо мне был преимущественно юмористическим. Я персонаж комический, и никак иначе.
Даже этот — несостоявшийся — роман оказался в финале если не комедией, то фарсом.
