Придуманная женщина - Дерзай Элла
В редкие моменты, такие как наши с Лешкой месяцы в Филатовке, я пыталась изображать трагическую личность. Впрочем, почти безуспешно. Сквозь напускную серьезность и попытки сыграть пафос все равно просвечивала моя глупая физиономия.
Смешно быть комическим персонажем, не имея чувства юмора: получается эдакий чарли-чаплиновский персонаж в юбке. Мне могут возразить: мол, герои Чарли были очень даже о-го-го! Так и я о-го-го! Просто нормальное традиционное чувство юмора еще в детстве выродилось у меня в сарказм. Болезненный саркастик — это обо мне, хотя боль эта преимущественно от постоянно растянутых в улыбке губ.
Порой мне казалось, что я страдающая тонкая девушка, измученная неврозами, неизлечимыми болезнями, несчастными Любовями, неудачными романами, тяжелым детством и безотрадной юностью. Обычно через пару часов самолюбования в таком ключе мне удавалось взять себя в руки, похихикать над грядущей одинокой старостью и улыбнуться себе с неподдельным восторгом. Все же смешное существо — влюбленная в собственное отражение в зеркале девушка.
Иногда мне говорят:
— Твой нарциссизм невыносим! У тебя больше «я» на каждой странице текста, чем это позволяет себе начинающий писатель. Это цунами из «я», землетрясение! Снести половину — и то много будет.
Я внимательно выслушиваю это, а потом возражаю:
— Но ведь каждый, кто поддался разнузданной фантазии записать свои мысли, по определению нарцисс. И если он при этом якает меньше, чем — угадайте, кто? — то уровень его самоконтроля достоин восхищения! В каждой фразе обуздывать себя — дорогого стоит. Или у него был очень хороший редактор. А я как Веллер. При попытках редактировать мои тексты впадаю в буратоз и начинаю приготовления к самосожжению на Красной площади. Что? Веллер не планирует и никогда не планировал самосожжение? Но я все-таки женщина, и женщина эксцентричная. Мне сам (тсс!) велел!
Потому роман о Мариам — это, безусловно, роман обо мне, и только.
Теперешние мои ночи бывают бессонными преимущественно из-за мужчин, в которых я влюблена, то есть как раз из-за лихорадочных романов обо мне, сочиняемых на живую нитку. Романов в мыслях. Романов, которые никогда не будут написаны, потому что у них не найдется читателей.
Но если мне хочется писать, то это не называется бессонной ночью. Я просто не ложусь спать, а работаю.
А еще я отучилась не спать из-за Лешки. Этот позорный факт из моей биографии заставит еще несколько десятков лучших на свете мамочек воскликнуть:
— Чудовище! Как смеешь ты называть себя матерью? Ты же совсем не любишь своего ребенка!
Но в действительности я перестала нервничать по пустякам. Мне непонятно бодрствование у постели ребенка, у которого простуда или ветрянка. Я просто кладу Лешку спать с собой, шепчу ему, целуя, классическое:
— Спокойствие, только спокойствие! Ты же завтра поправишься, дорогой!
И моментально сама засыпаю. А к утру обычно все уже в порядке, он справляется с болезнью.
Сидеть всю ночь рядом, сбивая температуру тридцать восемь с помощью холодных компрессов с уксусом, как это делают правильные мамочки, я не умею. Спокойствие, только спокойствие — этот вечнозеленый рецепт от Карлсона помогает от детских болезней куда лучше, чем лишние метания, запихивания лекарств пачками в бедное дитя и прочие специально-мамские развлечения.
Впрочем, чтобы поверить в это, надо проверить, а кто ж решится-то?
Ночи ужасов в Филатовке прогнали мнимые ужасы из детства и затянувшегося пубертата. Нет ничего страшнее, чем грудной ребенок, лежащий под капельницей. И совсем не важно, что это чужой ребенок!
Он маленький, ему больно и страшно, и никто из взрослых не может помочь. Даже мама, существо по определению всемогущее.
В Филатовке никто не умирал, по крайней мере при мне. Там пришивали оторванные уши и откушенные носы, вырезали доброкачественные опухоли, отнимали лишние пальцы и чинили разнообразные порезы, которые были неподвластны хирургам из больниц рангом пониже.
Но познать смерть там было легко. Она витала над нами, близкая и понятная в таком месте, бесшумно размахивая крыльями и не давая расслабиться.
И, насмотревшись на ее щербатый рот, многие из мамочек ясно понимали: все прочее сущие пустяки. Шелуха. Глупости.
Лишь бы дети были здоровы. А остальное — приложится.
У меня еще случаются вспышки волнений по пустякам: я нервничала, когда мы с мужем все же расстались, психовала, когда он перестал платить алименты, страдала от размолвок с любовником и от проблем на работе.
Но особенно меня расстраивали отношения между Эльфом и Лешкой. Уйдя от нас, муженек почти перестал общаться с сыном. Поначалу иногда приезжал, водил малыша на прогулки, возил в гости к своим родителям, что всякий раз вызывало их недоумение, дарил игрушки… Но чаще их встречи случались в воображении Эльфа, не воплотившись в реальные действия.
Супруг звонил мне, обещал приехать через два часа, а потом, по старой своей привычке, пропадал на две недели. Или на два месяца. По дороге в Одинцово неожиданно уезжал в Бобруйск, забыв предупредить меня об этом, а явившись обратно в Москву, ругал меня за попытки дозвониться и выяснить, что с ним.
— Какого черта ты названивала? Я был в Бобруйске, а там роуминг дорогой!
Лешка плакал и просился к отцу, а я ничего не могла сделать. После десятка-другого таких представлений я перестала предупреждать сына о приезде бобруйского отшельника, и дела пошли на лад.
Но иногда у меня случались срывы. Однажды Эльф попросил к телефону сына и клятвенно заверил Лешку, что приедет к нему на день рождения. На шестилетие!
И снова исчез.
— Мама, он опять не приедет, да? — спросил Лешка спустя пару дней.
— Скорее всего, нет. Он, наверное, очень занят на работе. Или заболел. Не уверена, что мы можем позвонить ему и спросить. Папа не берет трубку, когда болеет.
— Не надо ему звонить! Мы и без него отлично справляемся! — ответил мой мудрый сын. — А то он наорет на тебя, и у тебя может начаться депрессия. Мне бы этого не хотелось.
Моя манера никогда не сюсюкать с сыном, наконец, сказалась на его собственном стиле общения. Ребенок читает исключительно энциклопедии, смотрит канал «Дискавери» и его производные и разговаривает так, будто ему не шесть, а по меньшей мере шестнадцать. Да и рассуждает примерно так же.
Если бы со мной сюсюкали в детстве еще и родители, я бы выросла преступницей. Когда я слышала от взрослых и вроде бы вменяемых людей «девоська нася холосенькая», то по-настоящему их ненавидела, мечтала о том, как их постигнут адские муки. Или о том, что их собственные дети подрастут, но останутся «холосеньками», что казалось мне самым страшным наказанием.
Когда родился Лешка, я сразу стала разговаривать с ним так, будто мы на семинаре по философии. Малыша это ничуть не расстраивало, он всегда с удовольствием меня слушал. А лет в пять и сам так заговорил. Я просто не оставила ему выбора! Именно потому он определяет вырастание голов у Змея Горыныча как сказочную регенерацию, сообщает о том, что малоснежные зимы редкость в средней полосе России, и угрожает, что станет контрабандистом, а не ученым-зоологом, если я буду иногда игнорировать свои ежевечерние обязанности по чтению «Карлсона» или книг Джеральда Даррелла.
А недавно после нескольких неудачных попыток освоить новую игрушку Лешка сказал следующее:
— Мама, кажется, я понял суть этой игры. Суть в том, что если не научишься проигрывать, то не научишься и побеждать.
Эта банальная кухонно-философская истина, которую рано или поздно понимает почти всякий, прекрасно подходит не только к детским играм, но и к любой жизненной ситуации.
Например, к той же истории с Филатовкой, если не считать ее жуткой трагедией, а воспринимать как учебную игру. Как школу для начинающих жить.
Испытание Филатовкой, стоит признать, было придумано небесным устроителем развлечений не для слишком продвинутых геймеров, но тем не менее после нескольких уровней этой игры я многое узнала и освоила. Или просто стала иначе воспринимать происходящее вокруг.
