Свадебные люди (ЛП) - Эспач Элисон

Патриша поворачивается к своему прежнему месту — вроде бы знак, что Фиби пора уходить, но Фиби почему-то хочется остаться. Может, эта женщина и умрёт в одиночестве, но пить в одиночестве она не обязана.

— Можно выпить с вами? — спрашивает Фиби.

— Вы хотите выпить со мной? — Патриша в равной мере озадачена и обрадована, словно вдруг повалил снег. — Обычно Лайлины подружки не знают, как поскорее от меня сбежать. Боятся бедных старых вдов, как чумы.

Патриша достаёт для Фиби бокал и открывает холодильник с напитками.

— Я сегодня была у вашей галереи, — говорит Фиби. — То есть заглянула в витрину.

— Мы тридцать лет собирали эту коллекцию, — говорит Патриша.

— Должно быть, впечатляет.

— Сначала собирали только живых художников. А потом состарились, и некоторые из наших живых художников, ну, умерли, и мы начали осваивать мёртвых. Это открыло перед нами большие возможности.

Теперь у них огромная коллекция работ художников школы реки Гудзон, не говоря уже об одном Уорхоле.

— У вас есть Уорхол?

— Честное слово, надо подарить его отелю. Будет хоть что-то приличное на стенах, — говорит Патриша и смотрит на картину над кроватью. — Скажите мне, профессор, это ведь картина о смерти, не так ли?

Фиби смотрит на изображение ворона, сидящего на засохшем кружочке апельсина.

— Несомненно, картина о смерти, — говорит она.

— Спасибо, — говорит Патриша. — Наконец-то хоть у кого-то есть здравый смысл. Лайла отказывается это признавать — ничего удивительного. Я понимаю, отель пытается соблюсти историческую достоверность, привнести викторианскую мрачность, но обязательно вешать это прямо над кроватью пожилой женщины? Мне и без птицы смерти над головой трудно заснуть.

Патриша поднимает жёлтую бутылку.

— Я сомневалась насчёт этой смеси — острой маргариты с бузиной и гибискусом, — говорит она. — Коктейли с такими длинными названиями вызывают у меня глубокое подозрение. Но вкусно.

Патриша наливает ей бокал.

— Наверняка Лайла уже наговорила вам всякого о том, что я пью среди дня, хотя я всё объясняю: пить днём мне посоветовал врач. Вечером я просто больше не могу. Всего два бокала вина за ужином — и уже ни за что не заснуть.

Фиби берёт бокал и отпивает.

— Вкусно, — говорит она. — Остро.

Но Патриша не слушает.

— Да и чем, по её мнению, я должна тут заниматься целыми днями? Говорит, нельзя прийти с мужчиной на свадьбу собственной дочери. Нельзя произнести речь. Нельзя пить днём. Нельзя пойти на девичник. Я должна просто сидеть здесь без дела. Как Рапунцель. Только похищать меня никто не хочет. И волосы ниже ушей не отрастали с тех пор, как президентом был Буш-старший.

Фиби смеётся.

— Скажите мне, подруга Лайлы, о которой я почти ничего не знаю: почему я не знала вас до этой недели?

— Я не местная, — говорит Фиби.

— Но чтобы даже не слышать о вас, — говорит Патриша. — Самая близкая Лайлина подруга на свете, а мне ни слова? Вот так мы и живём, Памела.

— Вообще-то Фиби.

— Видите? Я даже имени вашего, чёрт побери, не знаю. С тех пор как умер отец, Лайла словно застегнулась на все пуговицы, отгородилась от меня. А раньше рассказывала мне о себе. До болезни отца мы были, можно сказать, подругами. Не то чтобы я верила во всё это «мать и дочь — лучшие подруги». Откровенно говоря, это противоестественно. Но я по ней скучаю. По настоящей Лайле, которая сидела у меня на кровати и болтала без умолку. Вы знаете, какая Лайла на самом деле болтушка?

— Вообще-то да, — говорит Фиби.

— Господи, маленькая она была ещё хуже. Сплошной поток сознания. Всё равно что жить с маленьким романом Сэлинджера. Когда у неё выпадали зубы, я знала все жуткие подробности. Когда начались месячные, она первой сказала мне. После школьного консультанта, но тут уж ничего не поделаешь. Всё случилось у него в кресле — довольно странно, как я сейчас понимаю.

Патриша отпивает из бокала.

— Подождите, к Лайле ведь не приставал школьный консультант? — спрашивает она. — Он не поэтому здесь?

— Нет-нет, не приставал. Если бы приставал, вряд ли был бы здесь, понимаете?

— Какое облегчение, — говорит Патриша. — Нелегко растить дочь, которую всегда тянуло к мужчинам намного старше. В девять лет она влюбилась в своего шестидесятилетнего учителя музыки. Я единственная из знакомых мне матерей, которой пришлось заставить собственного ребёнка бросить фортепиано. И можете не говорить: я знаю, во всём виновата сама. Я, как совсем недавно выразилась Лайла, задала тон.

— Генри был намного старше вас? — спрашивает Фиби.

— На пятнадцать лет, — говорит Патриша. — Я встретила его в двадцать шесть. Господи, совсем ребёнок. Понятия не имела, что делаю, кроме того, что медленно свожу с ума мать. Это было ясно. После помолвки она сказала: «Дочь Пола Уинтропа не выйдет за католика, который называет себя Мусорным королём Род-Айленда».

— Генри сам себя так называл?

— Так называлась его фирма. И так все в Ньюпорте называли Генри, когда он начал сколачивать состояние. Но мать не понимала. Всё спрашивала, не мафиози ли он, а я всё объясняла, что он только прикидывается мафиози. В этом и заключалась вся его рекламная стратегия, и она работала. Но какое матери было дело до того, что он меньше чем за три года практически с нуля создал миллионный бизнес? — говорит Патриша. — Никакого. Моя мать — истинный сноб, и, поверьте, она сочла бы это комплиментом. Она гордится своим снобизмом. Всем рассказывает, как опозорились родственники Джона Кеннеди, явившись на свадебный приём во фраках, тогда как родные Джеки догадались одеться в лён. Но моя юность пришлась на шестидесятые. Я не хотела быть снобом. Не хотела сидеть с матерью и судачить, кто там не надел лён. Хотела носить клёши. Хотела быть американкой. Одной из простых людей. Хотела поехать на Вудсток и выйти за красивого предпринимателя, словно вышедшего из пыльных полей Огайо в ковбойской шляпе только затем, чтобы спасти меня от моей ужасной снобистской семьи. Но не во всём моя мать ошибалась.

— В каком смысле?

— Она всё повторяла одно и то же, — говорит Патриша. — «Патриша, не выходи за этого человека в надежде, что он спасёт тебя от самой себя. Ты Уинтроп. Страшный сноб, как и я. Однажды ты проснёшься и увидишь Мусорного короля Род-Айленда таким, какой он есть». И она оказалась права. Я увидела.

— Каким?

— Смертным! — говорит она. — Всего лишь человеком! Когда первый врач дал ему три месяца жизни, я так потряслась, что прямо в кабинете расхохоталась. Истерически. Я не могла понять. Мой большой, сильный Генри? Я так и сказала: «Но ведь это Мусорный король Род-Айленда!» И на следующий приём Лайла меня не пустила.

— Господи, как я боготворила Генри поначалу, — говорит она и улыбается. — С ним было так интересно. Деловой человек, строит империю. Знаете, первую картину мне купил он. Мы ходили на долгие свидания, много пили, за ужином я слушала про его мусорные полигоны так, будто он рассказывал о леонардовском «Большом коне». У меня, в общем-то, не было шансов. У женщины помоложе никогда нет шансов. С самого начала она обречена на поклонение.

— Но, по-моему, Лайла не боготворит Гэри, — говорит Фиби. — У меня совсем нет такого ощущения.

— Вы бы видели её, когда она вернулась с того приёма у Гэри. У неё глаза сияли, Памела.

— Фиби.

— Простите, если у меня в голове за вами закрепилось имя, вас уже можно так и звать, — говорит Патриша. — Девочка была словно под наркотиками. Без конца рассказывала об этом чудесном враче, который спасёт Генри, нужно лишь немного оптимизма, как у Гэри. Но я иллюзий не питала. Я знала: первый врач прав. Знала, что Генри умирает. Пыталась объяснить ей, подготовить, но она не слушала. У неё были Гэри и его второе мнение.

Патриша вздыхает.

— Впрочем, она всегда была такой, — говорит она.

— Какой?

— Каждый мужчина, с которым она встречается, должен решить все её проблемы, сделать её лучше — такой женщиной, какой ей полагается быть. Какой она сама не знает, как стать. Но ни с кем из них она не обручалась. Так далеко ещё не заходило. Это просто нелепо, и во всём виноват Генри.