Свадебные люди (ЛП) - Эспач Элисон

— Почему?

— Он сказал ей, что его единственное предсмертное желание — увидеть свадьбу своей маленькой девочки. И что бы вы думали? Через неделю они помолвлены!

— Вы не верите, что они любят друг друга?

— Моя дочь ещё не умеет любить людей по-настоящему, — говорит Патриша. — Так, как полюбит потом.

— Что вы имеете в виду? — спрашивает Фиби.

— Она любит Гэри, как я люблю этот коктейль. Как я полюбила длинную поролоновую подушку. Как любила Генри вначале, когда думала, что любить — значит что-то получать от людей. Я влюбилась в то, что Генри мне давал. А давал он очень многое. Правда. Но такая любовь не делает тебя лучше. Лучше становишься, только когда теряешь.

Фиби думает: может, вот что значит иметь мать — сидеть рядом, пить среди дня, слушать её пространные рассказы о том, что значит любить по-настоящему? Как будто она смотрит на женщину, которая вслух сочиняет свою посмертную автобиографию. Как будто Патриша уже умерла и спасает её только то, что ей каким-то образом известно всё.

— И как потеря Генри сделала вас лучше? — спрашивает Фиби.

— После первого диагноза Генри быстро сдавал, и меня не отпускало жуткое чувство, будто я тоже умираю.

По вечерам она смотрела на обвисшую грудь, на синие вены, на тонкую кожу рук и думала: что с ней случилось? Как кожа стала такой тонкой? Откуда у неё столько картин мёртвых художников? Как она оказалась в правлении Общества охраны исторического наследия? Как превратилась в женщину, которая подводит губы карандашом, точь-в-точь как её мать? Ведь когда-то была такой молодой, такой красивой, что художник из её галереи попросил разрешения её написать. И почему она не согласилась?

— Тогда мне было слишком неловко, — говорит Патриша. — Проще говоря, я считала себя толстой. И думала, что замужней женщине подобное не пристало. Мать была права: я была ужасным снобом. Но как жаль. Ведь теперь я понимаю: я была слишком молода и красива, чтобы не ходить голой всё время.

Когда Патриша поняла, что в девяносто будет думать точно так же — что в шестьдесят была слишком молода и красива, чтобы не ходить голой всё время, — она связалась с художником.

— Прошли десятилетия, — говорит Патриша. — Но я просто позвонила Уильяму, словно времени и не прошло, и сказала: «Я готова тебе позировать». Господи, вот что меня сейчас поражает больше всего. Что я просто взяла и сделала это. Мне казалось, что я никогда ещё не совершала ничего смелее. Почему-то это было даже страшнее, чем выйти замуж.

— У нас с Уильямом не было романа, — добавляет она. — Хотя я знаю: Лайла наверняка так думает. Я просто хотела, чтобы он меня написал. Мне нужно было, чтобы он запечатлел моё тело таким, каким оно было именно в тот момент. Я, конечно, не учла, что за тридцать лет он стал кубистом. Но не в этом суть. Суть была в том, чтобы стоять в саду и знать: он изучает меня, каждую мышцу, каждую вену. Чтобы тебя вот так увидели всю. Быть перед другим человеком целиком собой и нисколько этого не стыдиться. Даже гордиться. Это меня спасло. Но уточню: не от самой себя.

— Что вы имеете в виду? — спрашивает Фиби.

— Я не хотела спасаться от самой себя. Никто не хочет! Всем нам нужно только разрешение стоять голыми и быть, чёрт побери, собой.

Фиби кажется, что это правда. Что именно этого она и хочет, втайне всегда хотела. Читать книги, когда хочется читать книги. Грустить, когда грустно. Бояться, когда страшно. Злиться, когда злишься. Быть скучной, когда чувствуешь себя скучной.

— Лайла, конечно, ужасно стыдилась этой картины, — говорит Патриша. — После того как я принесла её в галерею, она неделями со мной не разговаривала. Закатывала истерики, всё повторяла: «Папа болен, а ты раздеваешься перед другим мужчиной?» Я ей и сказала: «Милая, твой отец обожает кубизм».

Она тихонько смеётся.

— Теперь-то я, конечно, знаю: Генри тоже понадобилась целая жизнь, чтобы признать правду о себе, — говорит Патриша. — Надеюсь, Лайле не потребуется столько времени.

Она поворачивается к Фиби.

— Она меня ужасно стыдится? — спрашивает Патриша. — Какой унизительный вопрос для матери.

— Она на вас злится.

Патриша снова кивает.

— С тех самых пор, как заболел Генри.

— А вы — на неё.

Эти слова застают Патришу врасплох, словно она ещё не решалась признать это вслух.

— Когда Лайла отдала картину Гэри просто так, это было пощёчиной. Не говоря уже о том, что картины Уильяма Уизерса сейчас уходят с аукциона как минимум за двадцать тысяч. Для меня она была бесценна. Она даже не продавалась, и Лайла это знала. А сказала: «Да, ты всё повторяла, что ей буквально цены нет, вот я и отдала бесплатно».

Патриша вздыхает.

— Нелегко злиться на собственное творение. Всё равно что злиться на себя.

Она боится, что сама виновата: дав Лайле всё, они не дали ей ничего. Лишили самого главного — настоящего человеческого желания. В её жизни ничего не горит. Ничего не стоит на кону.

— Девочка проливает бутылку красного вина на новенький диван — и мы просто покупаем новый. Вот так легко. Всё можно заменить. Окна в спальне, куклы Барби, у которых порой отваливались головы по непонятным мне причинам, — всё заменимо. В её мире миллион Барби. Это мир мультфильмов, где Даффи Дака могут запечь в пироге, где он может свалиться с дерева, но ни капли крови не прольётся. Отец стал первой настоящей потерей в её жизни. Что же ей оставалось, кроме как немедленно заменить его мужчиной, который занимается утилизацией телесных отходов?

Она допивает коктейль.

— В общем, теперь ничего не поделаешь. Прошлое — как «Большой конь». А «Большого коня» ведь не исправишь, правда? Конечно, кому не хочется дорисовать остальную лошадь, а может, и небо вокруг? Но сколько тогда стоила бы картина? Ровным счётом ничего. Так что всё остаётся как есть. Несовершенным, незаконченным. Навсегда. Нам остаётся только двигаться дальше, назвать это шедевром, пусть даже это не шедевр, и приняться за новую чёртову картину.

— Наверное, я не представляла, что вот так чувствуешь себя с возрастом, — признаётся Фиби. Старение она всегда представляла сужающейся улицей: идёшь — и становится всё темнее. Твоя личность, всё, из чего ты состоишь, словно застывает в бетоне. — Но ведь всё не так?

Патриша качает головой.

— Памела, тут всё дело в том, чтобы двигаться дальше. Прощаться с той, какой себя считала, с той, какой думала стать. Позвольте продемонстрировать.

Она встаёт, открывает пакет с одеждой. Поднимает свитер к свету.

— Генри всё хотел сделать из меня любительницу пайеток. Но теперь его нет, и я наконец могу признать: я не любительница пайеток. Так что прощайте.

Она бросает кофту Фиби на колени.

— Если уж начистоту, я тоже не любительница пайеток, — говорит Фиби. — На один день было забавно.

— На целую жизнь было забавно, — говорит Патриша. — Но теперь я ношу лён и пью днём, и пусть. С каких пор день стал таким длинным? Господи, пусть уже наступит вечер, а?

Глава 15

Девичник начинается с «водного путешествия» в соседнем спа.

— Вот если бы они не называли это водным путешествием, — говорит Марла в раздевалке, — я бы даже могла получить удовольствие.

— Тс-с, — говорит Сьюз и показывает на табличку на двери: всё время разговаривать шёпотом. Не только ради других гостей — ради себя самих. Но Марле и Лайле это явно даётся с трудом.

— Вроде как термальные источники в Баден-Бадене, только нет, — говорит Лайла.

— Разве нам не положено брать с собой телефоны, если это наше личное путешествие? — спрашивает Марла.

Фиби ждёт, что ответит Лайла, но тут вспоминает: Лайла почти никогда не обращается прямо к Марле, просто стоит и позволяет ей говорить что угодно.

— Нельзя одновременно исцеляться и заниматься сексом по переписке, — говорит Фиби. Она шутит, но Сьюз понимает её буквально.

— Марла, господи, ты занимаешься сексом по переписке? — спрашивает Сьюз.