Последний выключает свет - Калинин Сергей
Глава 6. Короткая тропа войны
Они сидели в квартире почти до обеда следующего дня. Руслан не позвонил. И без слов все было понятно. Минут через сорок после его ухода Вадик прочитал сообщение, которое прислал его друг: «Сидите тихо. Кажется, опять пошли по подъездам. Проверят всех. Кто без прописки, сразу задерживают».
— Это мы и так уже знаем, — Лена с грустью посмотрела в темное окно. — Жаль, поздно.
— Сейчас уже проще. Не издеваются, — Максим попытался как-то поддержать. — И потом, могут и отпустить. Там реально не за что задерживать.
«Юля с бабушкой, Руслан вообще непонятно где. Дома, наверное, переполох. Что говорить? Что делать?», — рой мыслей накрыл, и выхода не находилось
— Завтра выйдем. Будут варианты. Однозначно. Лена, — тон Максима не допускал возражений, — я тебя отвезу домой. Завтра узнаем, где Руслан, и найдем адвоката. Не проблема. Я знаю куда, обратиться. Есть опыт. — Он усмехнулся. — Не вешайте нос. Поверьте, ситуации бывали и хуже.
«Это все я виновата. Придумала поехать. Сидели бы дома, и все было бы хорошо. А так, получается, я здесь, а он там. Из-за меня», — в какой-то момент Лена успокоилась, но снова полезли мысли, и чувство вины не давало уснуть.
Утром долго выжидали. Вадик взял паспорт и вышел в магазин. Скоро вернулся, сказал, что все тихо. Решили, что выходить по одному нельзя. Катя провожала Максима, затем Вадик Лену. Ей было дальше всех добираться, плюс, как пострадавшей, ей оказывали максимальное внимание и поддержку. Максим отвез домой, еще в пути обзвонил своих знакомых и обещал сразу же сообщить, когда что-то узнает про Руслана. На перекрестке чуть замешкалась, но, все же, решила сначала зайти к дядьке. Он был в курсе настроения дома, и Лена рассчитывала на его поддержку.
— Ну слава богу, — Михаил Семенович заметил племянницу на пороге и облегченно выдохнул. — Я уже волновался. Руслан домой пошел?
— Руслана задержали. Наверное, — Лена поправилась. — Точнее, почти наверняка. — Она коротко рассказала историю их поездки.
— Да уж. Приключение, — Гурвиц присел у стола. — Есть будешь?
— Может, дома покормят?
— Где ж это детей, да не покормили родители?
— Это когда дети послушные и маленькие. А когда такие, как я, то всяко бывает, — Лена присела у стола, вдруг почувствовав, что действительно очень голодна.
— Сейчас эти сутки полстраны имеет. Вернется Руслан, ничего смертельного, и это не конец света. А больше пятнадцати не получит. Это не митинг, сопротивления не оказывал. Ну, шел там, ну и что? Вернется скоро, не успеем и глазом моргнуть. В деревне выкрутимся. В колхоз устроится, выживем.
— Выживем, — Лена повторила скорее автоматически. — Выживать мы умеем. Хотелось бы жить, ну да ладно. В другой жизни.
— Или стране, — Гурвиц пожал плечами.
— В этой стране, — Лена взглянула неожиданно строго. — Только в этой.
— Я твоим сказал, что вы на семинаре, а на последний рейс не успели.
— Теперь не важно. Пойду. В любом случае, у меня проблем меньше, чем у многих в этой стране.
Гурвиц сначала рванулся следом. Проводить, побыть рядом. Он знал характер Виктора: ворчливый, колкий, выматывающий. То, что за глаза называют жадностью, а при встрече улыбчиво именуют невероятной хозяйственностью. Но эта хозяйственность стоила нервов всей семье. Эта домовитость, переходящая в скупость, эта работоспособность, в большей мере от безысходности и от того, что нахапал больше, чем мог сделать. И потому страдали самые близкие, не в силах противостоять этому напору и вечному, сухому укору: «Яно мне трэба? Для вас стараюсь. Чтоб жыли як людзи, чтоб з голоду не чахли. Пожили б, як я. Крапиве рады были. Знали б, пачем яно». — Виктор повторял эти слова, как заклинание, и в такие минуты ему не перечили, боясь вызвать настоящий гнев. Под стать ему и Лиза пришлась. И жалела она дочку, но как-то особенно, точнее странно. Не хвалила, не обнимала, нежно, по-матерински. Да и не принято было думать о том, что с детьми дружить можно. Да и какое воспитание? Работы много, с утра до ночи, а учить школа должна. Им там деньги за это платят. «Чыстыя, накормлены, не хужей за усих. И выучылися, и прыстроены», — Лиза имела свое представление о счастье. Когда у Лены не сложилось в городе, и она домой вернулась, даже обрадовалась. Конечно, городская жизнь гордости побольше дает, перед соседями опять-таки показаться, мол не лыком шиты, но и в деревне жить можно. Они ж вот, всю жизнь с Виктором, душа в душу. А гордость семьи, Тарас, всегда при деле, в почете. Он мужчина, руководитель, уважаемый, солидный. «Увесь у бытьку. Талковы», — говорила про сына Лиза. А Лена? Лена ветряная. Мечтательница, в кого пошла непонятно. Ни мужа, ни жизни, ничего. «Нехай з нами сядить. Непутевая. Не для яе жизня гарадская», — сказала она Виктору, словно вынесла приговор. Судьба — это не то, что дается свыше. Это то, что решили родители, определив тебе место в жизни. Место Лены было отныне определено, и она понимала это, противилась, бунтовала, рвалась на свободу, тихонько плакала ночами, но не находила выхода, а потому снова и снова шла на ненавистную работу, понимая, что если так все и останется, то жизнь, практически, завершена.
Знал Гурвиц, что туго придется Лене. Знал, хотел пойти следом, поддержать. Что-то удержало. Не побоялся, нет. Это там он избегал конфликтов, чаще молчал, но сейчас… Хотел помочь, но не знал как, и потому остался сидеть у окна, поглядывая во двор и понимая, что никто не войдет. Он все пытался разобраться, что же не дает покоя и что заставляет прислушиваться к звукам во дворе. Не скрипнет ли калитка, не мелькнет ли тень у окна. Не о ком было заботиться. «Я уже никому не могу помочь. Советы? Кому нужны советы, тем более, когда сам ничего не сделал. Все, чем я могу поделиться, — это мечты, которые так и остались мечтами. И Лене не нужны советы. Ей нужна помощь», — он вздохнул, поникнув от собственного бессилия. Сколько их, молодых, амбициозных прошло перед его глазами. Умные и не очень, талантливые, но нерациональные, не столь одаренные, но настойчивые. Кто-то пробивался, приходил на кафедру, чтобы сказать спасибо, а на самом деле, показать, что вот он я, и без математики силен. И без теории вероятности успешен, а оценки ваши… Обычно в этот момент вчерашний студент иронично отмахивался, мол, откуда вам знать было, что путь мой особенный, и что скрывалось в том пареньке, выпрашивающем тройку. Гурвиц не любил этих встреч. Пожалуй, сейчас он не любил ничего и никого. Если бы вдруг был шанс броситься на амбразуру — это был самый подходящий момент закончить никому не нужное существование. «С восьми до десяти утра — подвиг», — он неожиданно для себя рассмеялся, вспомнив старый фильм про Мюнхгаузена. Совершить что-то сумасбродное, невероятное и такое, чтобы он и сам от себя не ожидал, хотелось невероятно.
«Если тебе плохо, найди того, кому хуже и помоги ему, чем можешь», — Гурвиц вспомнил старый способ борьбы с хандрой. Он не помнил, сам это придумал, или где-то прочел, но был абсолютно убежден, что это работает. Сейчас, когда собственная жизнь не представляла ни интереса, ни ценности, самое время подумать о том, что беречь нервы поздно, а думать о рассудительности смешно. «Где же я читал? Или слышал? — он мучительно напрягал память. — Если твоя жизнь не нужна как минимум сотне людей, то она совершенно бесполезна с точки зрения вселенной. До того дня, пока я не продал квартиру, мое здоровье волновало только одного человека — моего сына. И он прав, поскольку, иного проку с меня уже нет, и даже обижаться глупо. Не факт, что я бы думал иначе. Помочь Руслану я не могу. Вместо него мне отсидеть не дадут. Просто сесть за компанию — это можно. В санаторий не собираюсь, а разнообразие не помешало бы. Найти кому в деревне хуже и дать денег тоже можно, но их не спасу, а вот как на дурачка смотреть будут и завтра придут еще раз. Спасать каждый день — пенсии не хватит. В общем, подвиг на завтра запланирую. Сегодня никак не выходит».
