Стокгольмский синдром - Гор Стэсс
— Дела делал, — Хеллстрем почти отмахнулся от приятной мысли о том, как можно расположиться прямо здесь, упираясь в белоснежный санфаянс. Ладони Майи были теплыми, а движения — настойчивыми: она поднималась все выше, то и дело задевая его кожу через фигурные прорехи майки, расписанной черепами. — Ты же все равно не скучала. Пиво, телик…
— Проснуться без тебя было странно.
— Да брось! Для меня вообще проснуться — странно. Это еще ничего…
Прижавшись еще теснее, она положила подбородок на его плечо, слишком очевидно привставая на цыпочки, обхватывая Саймона за плечи и почти инстинктивно впиваясь ногтями, чтобы удержаться. Почти так же рефлекторно он подхватил ее под колени, позволив Майе оседлать его поясницу, буквально вдавливаясь твердым бугорком лонной кости ему в спину.
— Саймон… — она взяла его горло тонкими пальцами, тут же отпуская. Он улыбнулся, по-прежнему глядя в зеркало. — К чему ты навел этот марафет, если собирался сегодня быть дома?
— Мне не показалось, и тут кто-то задает мне неудобные вопросы? — он не сердился, нет. Его мысли толкались внизу, одна сменяя другую и не особенно отмечаясь в сознании. Возбуждение имело отчетливый оттенок боли: прижимаясь ширинкой к ледяному краю раковины, он надеялся если не подавить его, то хотя бы отсрочить. Но боль процветала в нем, как сиреневый след от удара током, похожий на щупальца спрута.
— Я просто представила себе… Знаешь, как отчетливо я могу представлять? Хотя, откуда тебе это знать, Симме? Представила, как ты идешь в салон. Представила твоего мастера с грудью пятого размера, не опадающей, даже когда ты укладываешь ее на спину в местной подсобке, среди швабр и поломанных ножниц…
Ее слова были похожи на бред сумасшедшей.
На что угодно, кроме того, что Грешник ожидал услышать от нее сейчас. Но он продолжал улыбаться, чувствуя, как наливается призрачной силой мускул, ставший внезапно главным.
Понимая, что полумягкое нечто стремительно превращается в кол.
Хеллстрем даже не пытался что-то ответить: рот был полон вязкой горькой слюны, а мыслей не осталось совсем.
Он просто впитывал все, что слышал, словно губка.
— Молчание — знак согласия, — резюмировала Майя, склоняясь к его уху, притираясь щекой к его шершавому, пахнущему лаком для волос, виску. В момент, когда ее язык нырнул в тугой завиток ушной раковины Саймона, она совсем перестала себя контролировать. — Так все и было, правда? Там ты провел свое утро?
Ему хотелось бы на нее разозлиться, чтобы вспышка спасительной ярости поставила все на места. Но ничего подобного не происходило. Он продолжал прижимать ее к себе, а она дышала в его ухо, орудуя языком так, будто всерьез намеревалась достать до мозга. С трудом сосредоточившись, Саймон усмехнулся, чувствуя, как неуверенно подрагивает нижняя губа.
— Это ревность, или я окончательно ебу дался?
Оторвавшись от своего увлекательного занятия, фрекен Нордин выдохнула, впуская мятную прохладу туда, где только что было мокро и жарко.
— Это зависть. Наверное… Не знаю, может, в твоем случае это одно и то же, Симме.
— Впечатляет, детка. Интересно, на что ты подсела? На меня или на вчерашний кофе?
— Кофе был дерьмовым, — она выбрала самую безобидную для собственного самолюбия формулировку ответа. — Не делай так больше…
— Хм… Не класть химию в твои напитки? Я и не планировал.
— Не съебывайся, пока я не проснулась… — Майя чувствовала, что говорит так же точно, как сказал бы он сам, и от этой мысли внутри все заходилось в безмолвном вопле.
— Этого я обещать не могу, Майя. Но я свалил с большой неохотой, если тебя это… утешит.
— А теперь?
— Что?
— Ты вернулся насовсем?
— Я вернулся за тобой.
— Чего?
— Хочу вернуть тебя в Седермальм, — сказал он заведомую неправду только ради того, чтобы почувствовать, как она задыхается от негодования, рефлекторно всаживая ногти в его плечи. — Эй… У меня действительно были дела. Ты не думаешь ли, что у нас принято таскать дамочек на встречи с менеджментом? Да, я вернулся насовсем. Но мы можем сходить куда-то, если тебе спичит.
— Мне спичит расчехлить твое сокровище, Симме. Это правда, хотя мне и сложно в этом признаться.
Он снова вдавил пах в край раковины до легкой боли, чувствуя смесь незнакомой жгучей радости и желания, над которым он безуспешно пытался взять верх. То, что Саймон считал своей силой, теперь слишком явно становилось слабостью.
Вернуться в койку, упасть на спину и смотреть, как Майя извивается сверху, слушать, как она едва слышно ругается, задыхаясь от собственных противоречивых эмоций. Или полчаса курить, сидя на толчке, мусоля карандаш в попытках хоть как-то облагородить нескладную рифму «Калифорния — ты и я».
Трахаться, пить, закидываться чем-то, снова трахаться, привязываясь к этой вот девке, что прямо сейчас сидит у него на закорках? Или написать песню, которая уже третий день крутится у него в голове?
Не девка, нет. Его девочка.
Ее ночная истерика на исходе эйфории натолкнула его на мысль, подарила эту чертову идею с кривыми рифмами. Одна ночь в воображаемой Калифорнии — бледная тень недавних, вполне реальных ночей в Копенгагене, Антверпене и Гамбурге, наконец, где он действительно пустился во все тяжкие, пытаясь не думать о ней.
Получалось у него из рук вон плохо, даже в стриптиз-баре, где плотность загорелых женских тел на квадратный метр танцпола сильно зашкаливала. Он помнил запах пота и духов, помнил липкие прикосновения собственных рук к разгоряченной коже… Помнил, как чьи-то губы скользили по его члену вверх-вниз. Но не помнил ни имен, ни лиц.
Там, в Гамбурге, Грешник из Rush of Terror был пьян после короткой автограф-сессии и совершенно бездарного акустического сета, на котором он раз за разом лажал и совсем этого не стеснялся. Что немцы вообще понимают в шведском глэм-роке, в самом-то деле? Они приехали сугубо ради денег — и только. Грустные шлюхи не радовали даже всеядного Берглунда. Все время, проведенное в этом мини-туре, Хеллстрем мечтал о возвращении в Стокгольм, чтобы снова завалиться в «Сквизер», как тогда. Позволить Майе Нордин снова взять верх и не думать ни о чем, кроме вяжущей почти что боли внизу живота от бесконечного напряжения. Ни о чем, кроме разрядки, выносящей мозг до последнего слова.
С этой девочкой у него было слишком много мыслей — и это пугало. Мысли эти не всегда крутились между ее бедер — и это пугало еще сильней. Она вдохновляла и под химией и без нее — и отказываться от этого было глупо. Тем более, для демонстрации и без того явного собственного превосходства над ней. Особенно, сейчас… Когда, казалось, ее собственный сок вот-вот потечет прямо вдоль его позвоночника.
При мысли об этом он безотчетно облизал пересохшие губы.
— Дай мне минут десять, детка…
— Время пошло, Саймон.
