Башня - Дмитриева Мария
— Не надо. Нет.
Она шарахнулась от меня и отскочила назад; вцепилась в сумку обеими руками. Смотрела испугано, и я машинально сказал: «Извини» — она не ответила мне ничего. Мы шли около часа, и за все это время я вытянул из нее буквально пару слов. Попытался расспросить про башню — но она замкнулась в себе, и я решил, что мне не стоит даже пытаться. Держалась она все время слегка в стороне — так, чтобы между нами оставалось метра два, не ближе; смотрела в основном себе под ноги, несколько раз — на меня, но как-то украдкой, мимо моего лица. Я заметил, что на башню она так и не обернулась ни разу.
И только когда башня рассыпалась вся — как пазл, который разбирают по частям, она теряла то один, то другой кусок, иногда прямо из середины — только когда она исчезла, Лара остановилась наконец и обернулась назад. Пару минут стояла, не шевелясь, уставившись в ту точку, где когда-то была башня.
— Вот и все, — сказала она. — Все закончилось.
Мы постояли некоторое время — мне казалось, ей это требуется, чтобы отдохнуть и прийти в себя. Внезапно она резко вытянула руку вперед — туда, где должен быть город.
— Притормози ее.
— Что притормозить?
— Там, на горизонте, видишь машину?
— Ничего не вижу.
— Вон там, вдалеке, красная точка.
Я проследил глазами за ее рукой — через пару минут на горизонте и в самом деле показалась машина. Я вытянул руку в сторону — попытался проголосовать, — но она проехала мимо, обдав нас столпом серебряных брызг. Стекла были тонированные, и я не смог разглядеть, кто в ней сидит; удаляясь, она несколько раз сверкнула, как искра от костра, на солнце.
— Вот как, — сказала Лара вопросительно, — уехали. А казалось бы, ничего не стоило остановиться и нас подобрать.
— Ничего. Мы и пешком дойдем. Осталось-то недалеко.
Она пожала плечами.
— Кто знает… Все меняется со временем. И расстояния тоже.
— Расстояния?
— Я пару раз видела город с балкона — и оба раза он начинал отдаляться, заметив меня.
— Ты думаешь, он и сейчас может так?
— Если захочет, то может.
Мы шли еще долго, останавливаясь иногда передохнуть; в двух местах садились прямо в воду, на отмель. Солнце зашло, легко, как по наклонной, скатившись вниз; стемнело буквально за несколько минут, и я включил фонарик на телефоне. Высветил море перед нами: оно выглядело больным и желтым, а по краям, там, куда свет не доставал, вода шевелилась и вздымалась, как доисторический змей, — непроницаемо-черная, чешуйчатая.
Какое-то время мы шли в полутьме, потом Лара вздрогнула и резко остановилась. Прислушивалась, кажется, и я тоже замер, чтобы ей не мешать.
— Дышит кто-то, — сказала она наконец. — Там, в темноте. — Она вытянула руку вперед, и я посветил в ту сторону фонариком. Море перед нами было черным, пустым, и равномерно, одна за другой, наползали в нашу сторону волны.
— Никого там нет, — сказал я.
— А дыхание?
— Это просто волны шумят.
— Нет, это точно не волны. Как будто кто-то сидит там, под водой… Большое такое существо, распласталось по дну… Или много маленьких существ, сбившихся в кучку…
— Послышалось, наверное, — мне было страшно, и я старался этого не показать. Говорил преувеличенно бодро, улыбался ей — хотя сейчас, в темноте, она вряд ли могла это заметить. — Такое бывает — покажется что-нибудь, и уже нарисуешь себе картинку, придумаешь все себе…
— Там, смотри! — закричала Лара, и я чуть было не выронил телефон. Отпрянул назад. Успел заметить, как что-то шевелится в той стороне. «Схватить Лару за руку, — промелькнуло у меня в голове, — и бежать». Но Лара в этот момент облегченно вздохнула.
— Это всего лишь дома.
Я повернулся к ней — она держалась обеими руками за лицо.
— Всего лишь дома, — повторила она, — а я так испугалась.
— Дома? — переспросил я. Медленно — рука у меня все еще тряслась — направил фонарик в ту сторону. Что-то выступало там из темноты — сначала я принял это за несколько поднимавшихся над водой валунов. Они разрастались у меня на глазах, вытягивались вверх, заостряли углы; теперь и я мог расслышать исходящий от этого звук — что-то похожее на шипение, или треск, или даже на дыхание, как заметила Лара.
— Не думала, что их так много, — сказала она. Показала рукой, и я медленно провел за ней фонариком.
Они начинались метрах в пяти от нас, выстраивались в ряд — как будто кто-то прочертил по морю линию, поставил их — и уходили дальше: к горизонту, вправо, влево, настолько, насколько хватало света фонаря. Где-то они только появились, едва высовывались над водой, и в этих местах напоминали бесформенную черную массу. Где-то уже порядком выросли; достигнув определенной высоты, начинали покрываться окнами и балконами. Отбрасывали карнизы, наращивали на гладкие до этого стены кирпичи, поднимали, словно волосы лаком, антенны. По окнам, как пальцы по клавишам, пробегал и загорался свет; появлялся то там, то здесь, изгибаясь вопросительным знаком, зажженный фонарь. И за всем этим, в последнюю очередь, вылезали из воды, раскорячившись, как ладони с вывихнутыми пальцами, деревья.
— Так это и есть город, — сказала Лара. Выдохнула это из себя — восторженно, чуть ли не с благоговением. Сделала пару шагов вперед.
— Подожди! — окликнул я ее. — Пусть подрастут. А то еще раздавят нас.
Она замерла на месте, обернулась на меня: лицо ее было особенно мягко в этом свете.
— Поверни фонарик в ту сторону, — сказала она, — на дерево, я хочу получше его рассмотреть.
Я подвинул немного руку; выхватил его из темноты: кажется, это был каштан — с увесистой кроной, большой, с раскиданными в разные стороны ветвями.
— Дать тебе телефон?
— Не надо. Лучше ты посвети. Вон на тот дом. Теперь туда, немного правей.
Я послушно водил фонариком за ее рукой. Она стояла ко мне спиной, вытянувшись, задрав голову вверх; сумка в какой-то момент съехала с ее плеча и упала в воду — она не отреагировала на это никак.
— У тебя сумка упала.
— Сейчас подниму, — она продолжала все так же, не отрываясь, смотреть на город перед собой. — Он такой красивый сейчас… Кажется, отведу глаза — и он исчезнет.
— Не исчезнет, — сказал я. Хотя кто знает — здесь все может быть. — Вроде бы не должен исчезать…
Лара, все так же глядя вперед, не опуская головы, присела и подняла из воды промокшую сумку.
— Вырос, я думаю. Можно идти.
— Похоже на то.
Лара сделала несколько шагов — сначала медленно, потом все быстрее, увереннее; вода теперь доставала ей только до щиколоток, и она, раскинув руки в стороны, побежала вперед. Засмеялась, запрокинула голову вверх; добежав до ближайшего дома, прижалась к стене.
— Шершавая! — крикнула она мне оттуда.
Я подошел поближе. Встал в паре метров от нее — так, как ей было комфортно.
— И пахнет чем-то… — она прислонилась к стене щекой. Видно было плохо, но мне показалось в этот момент, что в глазах у нее стояли слезы. — Башня была не такая — гладкая, стерильная почти, как лазарет… И все внутри — абсолютно все — такое отвратительно-белое…
— Как ты продержалась там, не выходя? Ты говорила, что не можешь спускаться…
— А что мне было делать? Пришлось продержаться. — Она сорвала с дерева лист и начала разминать его в руках. Потом рассмеялась коротко, как будто взорвалась: — Смотри! У меня теперь ладони зеленые!
— Ага, — сказал я. А что еще я мог на это сказать? Чувствовал я себя глупо, словно, сам не желая того, подсматривал за ней в замочную скважину. Видел что-то, на что мне не полагалось смотреть — и в то же время уйти от этого не мог: лицо мое как будто приросло к двери. Глаза были широко раскрыты.
Лара переходила от дома к дому — проводила по стенам рукой, приседая на корточки, нюхала росшие на клумбах цветы — они едва поднимались над водой. Лепестки были влажными и казались блеклыми в свете фонаря; розового в них было меньше, чем серого.
— Не устала? — окликнул я ее.
— Нет.
— Я посижу чуть-чуть.
