Стокгольмский синдром - Гор Стэсс
— Расслабься. И говори…
Ей всерьез казалось, что он слышал добрую половину их разговора с Люкке. Это заставляло Майю чувствовать себя беззащитной, будто это он узнал ее секрет, а не наоборот. Он так старательно отводил их разговоры от темы чувств, что она стала бояться не только говорить, но и чувствовать. Зачем привязываться к тому, кто не хочет твоей привязанности?
Она не первый раз видела человека, который всерьез считал себя камнем на любой шее, без готовности пойти ко дну или бороться за воздух вместе. В ее мире слишком многие, — если не сказать все, — были сами по себе. Сами за себя. И она привыкала глотать свои чувства, скрывать эмоции, отпуская себя только под действием алкоголя.
Быть может, Петер или Алекси были не против ее послушать. Но что с того, ведь для них человеком-камнем была сама Майя. Ее мир все больше походил на волшебные шахматы, а она все меньше понимала логику игры, потеряв ощущение реальности и право первого хода.
Майя слишком часто любила кого-то, не думая о себе. Просто отдавая тепло в воздух, не боясь замерзнуть. Но сейчас, когда ей недвусмысленно намекнули на то, что Грешник буквально нуждается в том, чтобы вкладывать в него самые теплые чувства, она до обидного отчетливо понимала, как же это необходимо ей самой.
Чтобы не замерзнуть к чертовой матери.
Майя Нордин была не против отдать ему то, что он и так брал — пусть, сам от этого отрекаясь раз за разом. Но она каким-то своим чисто женским шестым чувством определила, что там, за ним, в очереди больше никого нет. Он — последний из тех, кому она должна и не дать не может. А дальше — только сосущая пустота открытого космоса, вымораживающая до костей. Только седые виски и бесконечные одинокие утра, когда каждый день похож на предыдущий, а мир скукоживается до размера твоей собственной, никем не испитой боли. Когда тапочки шаркают, а ветер пахнет затхлой водой старости, когда вся жизнь сводится к ретроспективе того, что уже не вернуть и что уже почти не бередит память…
Подумать только… Сидя почти что верхом на мужчине, которого она хотела даже во сне, здесь, на острове, полном пляжей и весеннего сумасшествия, Майя Нордин думала о собственной старости, одновременно ужасаясь этим мыслям и будучи не в силах от них отвязаться.
Тот, чей жилистый мощный торс так уютно-болезненно устроился у нее между ног, смотрел на нее в упор, расслабленно откинув голову ей на грудь. От этого внимательного взгляда она будто вернулась в собственное тело — все еще молодое и полное вполне объяснимых земных желаний. Склонившись, она поцеловала Саймона в лоб.
Господи, ну начинай уже, сил никаких нет!
— Я внимательно тебя слушаю, Симме, — напомнила она причину, по которой они все еще торчали на ступеньках. — Или ты передумал?
Он выпрямился коротким и резким рывком, заставляя ее вцепиться в его плечи, прекращая сеанс расслабляющего массажа.
— Да какой там… — он с трудом вынул смятую сигаретную пачку из переднего кармана джинсов. Внутри болталась последняя сигарета и пластиковая зажигалка с логотипом какой-то испанской конторы.
Явно стрельнул в доме Улссонов.
Зажав сигарету в углу рта, он прикурил, морщась от дыма и тут же перебрасывая ее в другой угол — подальше от лица девушки.
— Блядь, ну ты глаза береги, в самом деле… Что там я собирался рассказывать? Ах, да… Калле, — вынув сигарету изо рта, он выдохнул дым и снова затянулся, втягивая и без того впалые щеки чуть ли не до самых зубов. — Мы познакомились с ним в старшей школе. Он учился на год старше, упарывался по точным наукам, а у меня уже наклевывалась первая рок-группа. Это в том смысле, что он приносил домой табель с отличными оценками, хотя и не выглядел ботаном, а я пропадал хуй знает, где, но это не мешало мне сносно учиться. Я не помню, как именно и кто именно свел нас в общей компании, но в тот вечер я точно пытался разбить ему нос. Знаешь, меня всегда было сложно осадить, хотя завожусь я с половины пинка.
— Догадываюсь, — вклинилась Майя, чтобы вдохнуть хотя бы немного воздуха в плотную кашу из его чуть смазанных выпитым слов. — Симме такой Симме…
— Симме и Калле были по-настоящему близкими друзьями, да. Я ходил к нему домой, хотя и не мог пригласить его к себе. Боялся, что в его присутствии меня в очередной раз сблюет словами в ответ на дежурную порцию наставлений от матушки. Хипповые Люкке и Хенрик казались мне идеальными родителями. Ну, так оно и было! Я охотно торчал у него вечерами, вместо того чтобы драться в подворотнях. Ну ничего, я все упущенное наверстал, спустя пять лет. Его не парило, что я жрал на его кухне лучшие куски, потому что его интересовали большие научные перспективы современной физики, премия ебучего Нобеля и все такое.
— Вы просто были разными.
— Абсолютно. Но это было не то чтобы плохо. Это была кайфовая разница. Оба из среднего класса, только я был весь из себя бунтарь и адепт помоечной философии, а Калле — такой себе домашний мальчик с мускулами. Мы нравились разным девочкам, но нравились оба. Меня это не парило, и его не парило тоже. При всей моей забористой харизме, я ведь не клинический дебил… Нам было, о чем разговаривать. Короче… Вступительные экзамены в университет он провалил — я не знаю, с какого перепугу. И так мы вместе пошли паять микросхемы в колледж. Я же еще и электрик, чтобы ты знала.
— Ты это серьезно?
— Нет, блядь, сочиняю сижу! — он усмехнулся, в очередной раз посасывая золотистый фильтр. По всему было видно, как ему хочется растянуть эту сигарету подольше. Только ли потому, что она была последней? — В общем… С тех пор, как его отшили в сраном сборище умников, которое приемная комиссия, его будто выключило. Калле не радовало решительно ничего, кроме ручной работы. Ну, той самой, что ты подумала, — выдохнув, он продолжил. — Нет, с отвертками он тоже неплохо управлялся, но это не какая-нибудь квантовая физика или крионика. Я постоянно слышал от него, что он чувствует себя старым пердуном, который уже никому не нужен. Дома об этом, естественно, не знали.
— Дома о таком предпочитают не спрашивать, — согласилась Майя, не понаслышке знающая о подобных вещах. Ее собственный отец предпочитал не интересоваться успехами дочерей, чтобы, не дай Бог, не напороться на просьбу о помощи. Хотя помочь он не смог бы даже советом.
— Это точно. Лично меня в то время уже гитарные комбики интересовали куда больше, чем розетки и электросхемы. А Калле было все равно, чем заниматься, только бы соблюдать правила. Хоть какие-нибудь. Ебанутая бесполезная привычка. У меня была группа, сборище гитарастов под вывеской Delirious Dusk, кажется. Такое, но поточить когти сойдет. А у него был только я. Честно сказать, в определенный момент нашего совместного пути я стал воспринимать его как якорь. Блядь, сегодня я за это готов укусить свой локоть — но все равно не достану. Я был долбозавром, но мне было слишком мало лет. И мой лоб был еще недостаточно покоцан… Мне хотелось жить своей опасной жизнью, и я нырял глубоко, иногда хлебая дерьмище с самого дна славного нашего Стокгольма.
— Сколько тебе было? — поинтересовалась Майя. Опять, чтобы разрядить его плотный, наполненный каким-то темным электричеством монолог. Он посмотрел на нее искоса, улыбаясь мрачно и криво.
