Стокгольмский синдром - Гор Стэсс
Ах ты ж!
Люкке улыбалась, явно наслаждаясь ее внезапной растерянностью.
— У нас редко пьют кофе без разных вкусностей, — прокомментировала она открытие своей гостьи. И тут же перешла к вопросу. — Что у вас с Саймоном?
Что можно было ответить? Взяв непривычно маленькую чашку обеими руками, Майя просто пожала плечами. Подумав, что этого как-то обидно мало, она добавила, спустя мгновение:
— Мы спим вместе. Но он мне не парень, нет. Наверное… Нет.
Люкке прошлась по ее лицу изучающим взглядом сверху вниз, а потом снизу вверх.
— Он бывал у нас не раз и не два. Но после смерти нашего сына — почти всегда один. Редко — со своим приятелем Андерсом, по прозвищу Экс. Он у них в группе, кажется, барабанщик… Но никогда — с девочками вроде тебя.
— Вроде меня? — не удержалась Майя, чуть поежившись под взглядом хозяйки дома.
— Хорошими девочками, жадными до жизни. Здесь дует, ты укутайся хорошенько, если зябнешь, — продолжила она, как ни в чем не бывало. Обернувшись, следуя за ее жестом, Майя увидела стопку ярких пледов в углу балкона. Прежде чем взять один для себя, она протянула верхний, ярко-синий, фру Улссон. Она кивнула в знак благодарности, улыбаясь.
— Вы считаете меня хорошей девочкой, Люкке? — пригубив еще раз свой кофе, фрекен Нордин даже не поморщилась. — Вправду так думаете?
— Это очевидно, тут мне думать не обязательно.
— Но… — увидев мягкое выражение ее лица, Майя не решилась продолжить.
— Я просто видела, как ты смотришь на него. Этого мне достаточно.
— А как он на меня смотрит? Или вы не заметили? — это могло сойти и за дерзость, но девушка спросила это абсолютно искренне, безо всякой задней мысли. Фру Улссон на мгновение прикрыла глаза, будто настраиваясь на нужную волну.
Когда она заговорила снова, фрекен Нордин поняла, что ей лучше просто послушать.
— Мой сын Калле… Он был хорошим мальчиком. Хорошим, но не слишком удачливым. Его угораздило как-то очень нелепо влюбиться. Ох и особу он выбрал — пробу ставить негде! Даром, что натуральная блондинка, но так и перла из нее какая-то чернота! Имя у нее было приметное такое, старинное — Товэ. Сейчас редко так девочек называют, все больше Эмилии да Юлии. Богатый отец, курорты, дискотеки… Золотая молодежь. От простой жизни ее тошнило, а от дури — нет. Я сама в ее годы много чего попробовала, но тогда было другое время. И другие люди.
— Дети цветов и прекраснодушные семидесятые, — без особого труда угадала Майя. Ее отец был из того же поколения, но с более короткой памятью на подобные вещи, хотя и любил порассказать о том, куда катится мир и с каких именно пор.
— Да, милочка. Нам хотелось жить, любить и отодвигать горизонт, чтобы завтра не наступало так быстро. Но мы же и строили общество, работали, рожали детей. Копили на старость, наконец. А эта его Товэ хотела только забыться. Калле познакомил ее с Саймоном, а она его — с героином. Чертова баба…
— Мне очень жаль, Люкке, — сказала девушка, второй раз за сегодня чувствуя, как медленно холодеют руки. Хэппи-энда в подобных историях ждать не приходилось.
— О да. Пей кофе, Майя… Калле очень любил кофе с ромом. Всегда приходил ко мне, в нашу стокгольмскую квартиру, клал голову на колени и говорил: «Мамочка моя любимая…». Его нет уже почти десять лет, а болит так, словно все случилось вчера.
Майю почти захлестнуло волной эмпатии, сочувствие смешалось с какой-то ее собственной невысказанной горечью. Судорожно кутаясь в плед, она громко цокнула фарфором по собственным зубам.
— Что произошло?
— Умер от передозировки. Пришел домой такой тихий-тихий, лег спать. Больше я его живым не видела. И ту змею не видела тоже, хотя что-то мне подсказывает, что она жива-здорова. Жизнь не очень-то похожа на сказку…
Майя не нашлась, что сказать. Единственное, чего ей хотелось — оказаться рядом с Саймоном, даже не пытаясь понять, какое именно место он занимает в этой истории. Вместо этого она придвинула свое кресло вплотную к креслу фру Улссон.
— Мне правда очень-очень жаль…
— Спасибо, солнышко. Мне тоже. Хенрик с тех пор не очень-то жалует молодых девиц: ему всюду мерещится та самая. Каждый из нас тогда потерял половину души. Тогда же нам обоим захотелось сбежать сюда. Иногда приезжает Симме и кладет голову мне на колени, — в ее голосе появились надтреснутые нотки. — И мне на мгновение кажется, что я все еще мать. Все еще мамочка…
Чуть отстранившись, Люкке посмотрела на нее совершенно сухими, по-прежнему лучистыми глазами, будто заново подбирая нужные слова.
— Он смотрит на тебя, да. Смотрит так, будто боится, что ты исчезнешь, дорогая. А ты ведь можешь исчезнуть? — Майя кивнула, чувствуя, как этот взгляд проникает куда глубже, чем она сама была готова его впустить. Фру Улссон потрепала ее по щеке так же точно, как и Саймона при встрече: она еще какое-то время чувствовала этот уверенный щипок. Наверняка большую часть жизни эта женщина занималась воспитанием чужих карапузов или непоседливых школьников. — Лучше не исчезай, даже если тебе кажется, что вы просто спите вместе и он тебе не парень.
— Люкке…
— Милочка, все эти «парень», «девушка» — это просто слова. Береги его, если тебе хорошо с ним. Как бы он ни брыкался. Он нуждается в любви намного больше, чем кажется. Он может казаться жестоким, но он честный и настоящий. Редкость в наши-то дни.
— Ох уж этот Симме… — выдохнула Майя едва слышно, силясь не расплакаться. Обернувшись на шорох, она увидела Саймона, стоящего почти у нее за спиной. Выражение его лица было непроницаемо, но губы заметно дрожали.
— Нам пора, Майя. Я возьму машину, Люкке? Хенрик дал мне ключи.
— Конечно, сынок.
— Майя?
Попрощавшись с фру Улссон, она послушно взяла его за руку. Ответом ей было пожатие такой силы, что от боли потемнело в глазах.
«Он смотрит на тебя так, будто боится, что ты исчезнешь», — припомнилось ей.
Там, внизу, колыхалось маревом над асфальтом дыхание Острова вечной весны [22].
Оказавшись на улице, Саймон притормозил, бросая сумки на землю и приваливаясь к стене.
— Постой, — попросил он, не отпуская ее руки. — Просто постой рядом…
Майя послушно остановилась, утыкаясь лбом в его твердое плечо, обтянутое тонким хлопком. Эмоции накатывали мерно, как прибойные волны.
Запах.
Тепло его кожи там, под тканью.
Звук дыхания, с шумом вырывающегося из его большой, расписанной татуировщиком груди.
Захлестывало через край — и от этого снова хотелось плакать. Свободной рукой она обхватила его за пояс, прижимаясь еще теснее, чувствуя, как он упирается горячим лбом ей в шею, запуская ладонь в задний карман ее джинсов.
