Кина не будет - Каневский Александр Семенович
— Че-го? — протянул лесник.
— Нечего тебе там делать!
— Муж ведь!.. — начал было объяснять он, но взглянув в её упрямые, узкие глаза, только махнул рукой: — Да что тебе толковать? Ты б ко мне не помчалась!
— Тьфу, малахольный! — бросила ему вслед женщина.
Они идут по болоту, впереди лесник, за ним Нина, дальше Метелёв. Снова льёт дождь.
— Нина! — позвал Константин. Она задержалась. Лесник был впереди, и Метелёв произнёс:
— Я ведь тогда ошибся.
— О чём ты?
— О Тамаре. Она очень на тебя похожа.
Нина не обернулась. Лёгкими, радостными шагами догнала она лесника.
Маленький зал едва вмещает зрителей. Взволнованная и напряжённая, Тамара робко касается клавишей. И по залу разливаются громкие, радостные звуки весенней мелодии. Тамара играет всё уверенней, вдохновенней. У самых дверей стоит нарядный Добкин, смущённо пряча за спиной завёрнутый в газету букет.
Снова берег реки. Здесь начинается строительство плотины. У костра на толстом бревне сидят Нина и Константин и сушат одежду. К ним направляется маленький, круглый человек. Ещё издали он кричит:
— Всё в порядке! С вертолёта сообщили: он уже на борту. Через несколько минут будет здесь!
— Спасибо! — сказала Нина и вдруг по-детски разревелась, уткнувшись в плечо Метелёву.
— Что вы!? Зачем? — растерялся толстяк. — Ведь он даже ног не промочил!..
— Я не потому. — По-детски всхлипывая, она вдруг сказала Метелёву: — А мы квартиру получим… осенью!
Подошли двое рабочих.
— Ребята приглашают вас позавтракать, — сказал один.
— Пожалуйста! — и второй помог Нине подняться.
— Спасибо, но мы… — начал было Константин, но Нина перебила его:
— Пойдём.
Они подошли к группе рабочих, сидевших возле ящика, покрытого газетой. На ящике лежали хлеб, масло и нарезанная на куски рыба.
— Угощайтесь! — сказал Метелёву пожилой рабочий. — Такой рыбки нигде, кроме как у нас, не попробуете…
— Вкусно! — Константин ел рыбу с аппетитом.
— Костя, а ведь это — тюлька! — сказала Нина, и глаза её лукаво заблестели.
С рёвом приземляется вертолёт. Из кабины кто-то машет рукой. Перескочив через ручей, Нина бросается к вертолёту. На ходу оборачивается. Далеко позади, по ту сторону ручья, остался Метелёв.
— Костя!.. Что же ты?.. Идём, я вас познакомлю!
Он медленно качает головой:
— Не надо. Я пойду. Счастливо оставаться!..
И в это мгновение маленький ручеёк начал разливаться всё шире и шире, и вот уже широкий весенний поток разделил Нину и Константина.
Шумит и плещет вода.
Снова траншея. Шум, журчание, свист в наушниках рации. У рации — молодой солдат-связист.
— Ласточка… Ласточка… Я — Голубь… Приём… — вызывает он Нину.
Взрыв. Продолжает бить батарея.
Неожиданно в наушниках хрипло зазвучала немецкая речь.
— Это что? — спросил Константин у Бродова.
— Геббельс.
Он оторвался от своих медикаментов и свободно перевёл:
— «Раненых в плен не брать… Расстреливать на месте…»
— Ласточка… Ласточка… Я — Голубь…
— Вир марширен гут, — неожиданно произнес Метелёв. Бродов удивлённо посмотрел на него.
— Это всё, что я со школы помню. А у тебя талант. Шёл бы по этой линии. Профессором тебе всё равно не быть.
— Это почему?
— Солидности не хватает.
У рации вдруг встрепенулся связист.
— Ласточка!.. Ласточка!.. Я — Голубь! Слышу вас хорошо! Как слышите? Приём. — Метелёв и Бродов бросились к рации. Далёкий голос Нины звучал в наушниках:
— Голубь!.. Голубь!.. Я — Ласточка. Слышу хорошо. Цель вижу ясно. Для вас ориентир три, вправо двадцать, дальше…
Вдруг что-то щёлкнуло, заскрипело, и голос умолк. Связист лихорадочно завозился у рации.
— Ласточка!.. Ласточка!.. — Ответа не было.
Бродов рванулся к брустверу.
— Куда?! — преградил ему дорогу Метелёв.
— Но там Нина, Бандура!.. Что-то случилось!
— Тебе там нечего делать… Ты — врач!
— Я — врач, и я должен быть там.
— Назад! — преградил ему дорогу Константин. — Пойдёшь под суд!
— Потом! А сейчас я пойду туда!
— Назад! — рука Метелёва рванулась к кобуре.
Бродов шагнул к другу, положил ему руку на плечо и тихо, но твёрдо произнёс:
— Убьёшь — мёртвым пойду!
Его не остановить. И Константин понял это.
— Ты же не знаешь рации!
— Но этим-то я смогу пользоваться! — Василий вытащил у Метелёва из кармана ракетницу, подбросил её на руке и вдруг озорно произнёс:
— Эх, и бабахну! Как на Красной площади! — и перевалился через бруствер.
— Эх, Васька, Васька, не быть тебе профессором! — с невольной улыбкой произнёс ему вслед Метелев.
— Профессор на заседании. Увидеться с ним невозможно.
— На фронте профессор делал невозможное. Авось и сейчас удастся.
— Ну что ж… Идите!.. Конференц-зал на втором этаже.
Метелёв поднимается по широкой лестнице института, проходит по просторному коридору, со стен которого свысока смотрят на него величайшие лекари всех времен.
Константин у входа в конференц-зал. Оттуда звучит отрывистая немецкая речь, так похожая на ту, в окопе. Взгляд Метелёва скользит по лицам солидных учёных, восседающих в президиуме, и останавливается на постаревшем, вернее, повзрослевшем лице Бродова. Василий сидит рядом с немецким учёным. Тот во время доклада часто обращается к нему: ведь русский врач прекрасно понимает без переводчика.
Почувствовав на себе взгляд Метелёва, Бродов беспокойно оглянулся и застыл поражённый.
— Здравствуй, Василий, — глазами говорит ему Метелёв.
— Здравствуй, Константин, — так же молча отвечает Бродов. На лице его радостное изумление. Он рванулся к другу, но Метелёв жестом останавливает его:
— Нет, нет, сиди!.. Я ведь к тебе надолго.
Отдалился голос немецкого учёного, затих шёпот переводчиков. Слышен только бессловесный, задушевный разговор глазами.
— Ты прости, что я не могу сейчас освободиться, но сам видишь!..
— Я не обижаюсь. Ведь ты — великий учёный!.. Да, да, не маши рукой!.. Ты — великий учёный, гордость нашей роты, гордость нашей Родины!..
— Ты не то говоришь, не то!.. Это оставь газетам… Вспомни лучше ту ночь… Эх, скорей бы кончал этот немец!
— Пусть говорит, ведь он тебя так хвалит!
— Лучше б ругал, да покороче!.. Расскажи мне о… Нет! Об этом надо вслух…
— Ты прав… Я пойду. Буду ждать дома.
— Только не вздумай исчезнуть!
Улыбнувшись другу, Метелёв начал пробираться к выходу. И снова зазвучала немецкая речь. Девушка, оказавшаяся возле Константина, восторженно переводила окружающим:
— «…Опыты над животными прошли блестяще, и я нисколько не сомневаюсь в победе Бродова над раком…»
Эти слова покрылись аплодисментами.
В вестибюле института, по радио, эти аплодисменты звучат бурной овацией.
Радиорупоры на улицах разных городов мира разносят сообщение:
— …Опыты над животными прошли блестяще!
— …Эффективный метод русского профессора!
— …Рак отступает!
— …Профессор Бродов бросил вызов неизлечимой болезни!
Последняя фраза звучит из приёмника, возле которого в удобном кресле устроился Метелёв.
— И сидел на сквозняке?
Это говорит Анна Алексеевна, мать Бродова, еще довольно стройная и подвижная женщина. Они находятся в просторной гостиной с натёртым до блеска паркетом.
— Он совершенно не бережёт себя!.. Представьте: в такую сырость не надевать галоши!.. Ни за что!.. Он их ненавидит!.. И чего добился?! Уже два раза ангиной болел, пять раз гриппом, а один раз даже корью… Не удивляйтесь, ведь он — мальчишка. Как был, так и остался!
Она сняла с комода и протянула Константину фотографию, на которой были изображены два молодых человека. Один степенно сидел на стуле, а второй, взгромоздившись сзади, пальцами делал ему рожки.
