Заговор братства - Штробель Арно

— Я попросил вас прийти, потому что у меня есть намерение поговорить о вашем будущем. Имеете ли вы уже конкретное представление о том, чем вы хотели бы заниматься?

Юрген бросил на него взгляд, в котором смешались смирение и я восхищаюсь вами, епископ.

— Я хочу быть там, где лучше всего смогу служить Богу и церкви. Что бы вы ни предусмотрели для меня, я буду это выполнять с любовью, покоряясь воле Божией.

Беннинг кивнул.

— Расскажите мне еще раз, как и когда вы нашли Бога.

— Это трудно объяснить, ваше преосвященство. Мое детство не было отмечено особой религиозностью. Во время войны, как вы знаете, в Германии в целом были другие идеалы. Может быть, как раз безбожие того времени привело меня к тому, что я обратился к Господу. В юности я видел, что насилие, ненависть и слепая ярость становятся причинами очень многих бед. У меня возникло чувство вины. Одновременно я ощутил желание служить Господу и делать все, что в моих силах, чтобы любовью восстановить то, что было разрушено в других ненавистью.

— Как конкретно вы представляете себе это восстановление?

Юрген снова посмотрел в глаза Беннингу. На этот раз в его взгляде было еще больше смирения и несколько меньше я восхищаюсь вами, епископ.

— Ваше преосвященство, я не считаю, что знаю, где смогу трудиться во славу Божию лучше всего. Но я уже сказал вам: дайте мне поручение, и я выполню его с любовью и преданностью.

— Я могу предложить вам место капеллана здесь, в Трире. Но есть и другой вариант. Мой секретарь получает новое назначение. Это значит, что его место освободится. Не могу объяснить почему, но у меня есть ощущение, что вы как будто созданы для этой службы. Вы можете представить себя в роли моего секретаря, помогающего мне справляться со всеми делами?

Секретарь одного из иерархов церкви сразу после посвящения в духовный сан? Вот он, момент для полной дозы я восхищаюсь вами, епископ.

— Для меня огромная честь и большая радость быть полезным вам.

Беннинг довольно кивнул.

— Я рад такому решению, Денгельман. Через неделю вы приступите к работе.

Епископ указал взглядом на дверь. Разговор был окончен.

19 сентября 1961 года, Майнц

Итальянское красное вино было очень вкусным, и Кристиан Гампе в четвертый раз наполнил свой стакан.

Этот вечер был отмечен одной из встреч с бывшими товарищами, происходившими, как это ни покажется странным, достаточно часто… Сегодня он увиделся с Гансом и Иоахимом. Как и тогда, в Южной Африке, Кристиан был в этой маленькой компании самым молодым.

Они сварили спагетти, открыли бутылку прекрасного вина и сели за маленький деревянный стол. Три свечи, единственные источники света в комнате, отбрасывали на тонувшие в полутьме стены странные тени, пробуждавшиеся к секундной жизни от малейшего колебания пламени.

Как часто они, разгоряченные вином, вели жаркие дискуссии о Библии! Ганс считал, что все, что там написано, необходимо воспринимать буквально. Во время учебы он вступал в аудитории в самые смелые споры по этому вопросу, и его нельзя было сдвинуть с точки зрения, которую он занимал уже тогда.

Кристиан сделал большой глоток. Он очень редко пил вино и быстро ощущал его воздействие. То, что его разум затуманивался, нисколько его не беспокоило.

Он посмотрел на тень гнома, которая лихорадочно металась то там, то здесь.

Через несколько дней он будет рукоположен в сан. Это необратимый шаг в жизни, которая не была его собственной. Во время учебы ему дважды хотелось все бросить. Альфред, приданный ему для контакта с братством, сумел остановить его, ясно дав понять, какие последствия такое решение может иметь.

Вероятно, любая жизнь была бы лучше, чем эта, больше похожая на спектакль, в котором он играет чужую роль. Но ведь жизни-то и не будет…

Кристиан часто вспоминал свои детские мечты, в центре которых всегда находились большие красивые здания. Уже в восемь лет, когда Кельн, его родной город, лежал в руинах, он понял, что хочет стать великим архитектором. Художником, который будет создавать своеобразные здания, сконструированные для вечности. Он мечтал строить дома и мосты, которых никто еще не видел. Хотел прославить этим свою страну — Германию. Он мечтал о бесконечной свободе творческой личности, для которой не существует запретов и ограничений. А что он делает сейчас?

Опутанный предписаниями и правилами братства, окованный уставами церкви, он представляет собой марионетку, нитки которой дергают одновременно два кукловода. У него постоянно возникало чувство, что это переплетение все больше усложняется, в каком-то месте нитки так перепутались, что марионетка не может больше двигаться.

Главным, что побуждало его продолжать нынешнюю жизнь, были родители. Ортодоксальные католики, они чрезвычайно гордились тем, что робкий замкнутый маленький мальчик, который совсем не был привязан к церкви и интересовался в лучшем случае архитектурой церковных зданий, станет священником. Они знали о существовании братства, не понимая, однако, его истинных целей. Родители верили, что их сын готовится в элитном интернате к тому, чтобы повысить влияние и участие немецкого духовенства в делах католической церкви.

Они действительно знали очень мало, но могло получиться так, что братство придет к выводу, что они знают слишком много, если их мальчик внезапно уйдет из жизни. Мысль о том, что с родителями и сестрой из-за него может случиться беда, была для Кристиана самой страшной.

Языком, потерявшим от еще одного глотка вина свои обычные способности, Гампе, как уже часто бывало в этом месте дискуссии, привел свой главный аргумент:

— А что же Адам и Ева? Ганс, ты на самом деле думаешь, что Бог создал Адама из глины и вытащил у него ребро, которое превратил в нашу поддающуюся всем искушениям праматерь Еву? Ты правда в это веришь?

— Да, я в это верю.

Кристиан засмеялся. Он хорошо знал, что это приводит Ганса в ярость.

— Тогда ты, вероятно, веришь в то, что члены курии — добрые милые люди, которые заботятся лишь о благе человечества? Да нет, они думают только о своей собственной выгоде.

— Кристиан! — предостерег его Иоахим. — Прекрати. Это граничит с богохульством. Ты пьян. Твое поведение недостойно священника.

Как будто из противоречия Гампе одним глотком осушил свой стакан.

— Ах, богохульство! Это правда, дорогие господа священники. Вы не имеете представления о том, как идут дела в Риме. Я мог бы рассказать вам кое что. Однако вы, как дети, хотите видеть добрую фею. Вы сознательно не желаете знать правду.

Ганс встал.

— Достаточно. Я не хочу тебя больше слушать, Кристиан. Но если все так плохо, почему же ты решил стать священником? Если таково в действительности твое мнение, ты должен еще до рукоположения оторваться от этой жизни. Для тебя и, вероятно, для церкви так будет лучше.

Кристиан стал серьезным. Он минуту подумал, опять наблюдая за тенью гнома на стене. В этот момент она как будто также застыла в ожидании. Потом он показал на стул:

— Садись, Ганс. Я расскажу тебе о римской курии и о том, что произойдет благодаря таким людям, как мы. Людям, которые принадлежат к братству! Братство приведет католическую церковь к ее действительному назначению. Мы пройдемся огненным мечом по рядам дряхлых бездельников в Риме и заменим их нашими людьми. Мы будем…

— Я больше не стану слушать, Кристиан.

Иоахим тоже встал. Причем резко, его стул отлетел назад.

— Иди в постель. Проспись и забудь свои теории. Мы с Гансом уходим.

Дверь за товарищами закрылась, и Кристиан снова стал смотреть на тень гнома, которая при движении его руки около свечи начала дрожать.

— Мы с тобой очень похожи, — пробормотал он.

Ганс и Иоахим не забыли этот разговор. На следующее утро они отправились к епископу в Майнце Эрхарду Дитлеру. Сначала им сказали, что у его преосвященства нет времени, но когда Ганс объяснил секретарю, что он опасается того, что один из посвящаемых через несколько дней в сан священников принадлежит к ложе масонов, их приняли.