Заговор братства - Штробель Арно

— Успокойся. И заплати за мой кофе.

Человек в белой рубашке и светлых брюках медленно, размеренно встал и так же медленно двинулся через площадь. Человек в черной сутане проводил его ненавидящим взглядом.

8 августа 1969 года, Кимберли

Доктор Фисслер сидел в кресле, в которое он всегда садился в гостиной. Эвелина расположилась напротив, у холодного камина. Теперь, когда огня в нем не было, очаг выглядел угрожающе, подобно большой пасти. Дождь, монотонно стучавший о переплет окна, нагонял на обоих тоску. Она рассказала старому врачу о том, как Фридрих натравил на нее собаку.

— Вы должны оставить его, Эвелина, — помолчав, промолвил Фисслер.

Она закрыла глаза и покачала головой.

— Я не могу, Вернер, и вы знаете это. Куда мне деваться? И что будет с мальчиками? Он не отдаст мне сыновей.

— Уезжайте прямо сейчас. Берите детей и бегите отсюда. Фридрих вернется из Германии не раньше завтрашнего вечера. К этому времени вы уже можете быть далеко. Я помогу вам. У меня сохранились кое-какие связи.

Эвелина подняла голову, и, хотя глаза застилали слезы, твердо посмотрела на доктора. Голос ее звучал глуше, чем обычно.

— Он найдет меня везде. Вы сами знаете, что возможности для этого у него есть. А если узнает, что вы помогли мне бежать, расправится с вами, Вернер. Нет! Мне от него никуда не деться.

Врач тяжело вздохнул.

— Если заседание в Аахене пройдет так, как я думаю, Фридрих все равно решит расправиться со мной. Я прожил жизнь, и мне терять нечего. Однако вы и дети — это совсем другое. Вы знаете, что у вашего мужа плохая наследственность. Я врач и все чаще замечаю у него признаки того, что он теряет контроль над собой. Это может быть опасно для вас. Тем более сейчас, когда он винит вас в смерти своей собаки.

— Я остаюсь, — повторила она. — Я не думаю, что… что…

— Что ваш муж потеряет разум? Вы не верите в это, потому что его мозг работает, как калькулятор, как машина…

Эвелина с трудом перевела дыхание. Одновременно с Фисслером она подняла голову и увидела… Фридриха. Он стоял в дверях и с интересом смотрел на их удивленные лица.

— Я не помешал? Вы, кажется, обсуждаете план действия против безумца?

Он сел в кресло.

— Ты права, Эвелина, я найду тебя везде. Однако вы меня удивляете. Неужели то, что я слышал, вы обсуждали серьезно?

В его голосе не слышалось гнева, он явно развлекался.

— А вам не приходила в голову мысль, что проще меня убить? Ведь это очевидно.

Фон Кайпен рассмеялся и посмотрел на Эвелину. И в эту минуту она поняла, что Вернер прав. В глазах ее мужа действительно светилась искра безумия.

Она выдержала его взгляд и при этом с удивлением поняла, что больше не боится. Страх уступил место холодной ярости. Эвелина опасалась, что голос у нее может сорваться, но он прозвучал твердо и спокойно:

— Да, Фридрих, я думала об этом, но ты прервал нас до того, как я смогла высказать эту мысль Вернеру.

Лицо Фридриха исказила злобная гримаса, и это доставило ей удовольствие. Преувеличенная веселость ушла бесследно и, казалось, забрала с собой все краски, свойственные живому человеку. Осталась лишь восковая маска. Он был поражен.

— Мне было бы легче легкого убрать вас обоих, — прошипел он. — Но я этого не сделаю.

Фридрих резко встал и начал медленно мерять шагами гостиную. Он смотрел то на старого врача, то на жену.

— Я скажу вам, что сделаю. Ты с сегодняшнего дня будешь видеть моих сыновей только один раз в день. Ты, наверное, настраиваешь мальчиков против меня, и я намерен прекратить это. Их будет воспитывать гувернантка, которую я сам выберу. Ну и, конечно же, ими буду заниматься я.

— Ты не можешь… — хотела взорваться Эвелина, но дальше этого не пошло.

— Закрой рот, ты, ледяная стерва! Ты убила мою собаку! Убила Джосса! — заорал Фридрих, и Эвелина почувствовала, что страх вернулся.

Значит, он просто спрятался ненадолго в темном облаке ярости, которое быстро разлетелось от крика ее мужа.

— Если ты еще хотя бы раз возразишь мне, вообще их больше никогда не увидишь. — Затем он повернулся к врачу. — Вас, дорогой Вернер, я хочу поблагодарить. Ваше письмо поспособствовало тому, что я смог в Аахене поставить все точки над «и». Отношения между мною и остальными членами совета окончательно определились. Все, нет — почти все, решили принять позицию братства симонитов такой, какой ее вижу я. Вы видите, что у меня нет оснований злиться на вас. Вы оказали мне большую услугу. Тем не менее я хочу оградить себя от других сюрпризов подобного рода. Поэтому от вас во многом будет зависеть положение моей жены. Если вы переступите мне дорогу, она никогда больше не увидит своих детей. И, поверьте, я говорю совершенно серьезно.

На его лицо снова вернулась улыбка.

— Разве это не справедливо? Ни с кем ничего не случилось, и тем не менее я уверен, что вы будете вести себя так, как я того от вас ожидаю. Что вы на это скажете, доктор? Похоже это на разум, который действует не очень ясно?

24 августа 1969 года, Ватикан

Через пятьдесят восемь часов после того, как кардинал-камерленго и члены секретариата курии закрыли изнутри дверь Сикстинской капеллы, над ней показался белый дым. С пятой попытки голосования католическая церковь получила нового папу.

Новый понтифик взял имя Климент Шестнадцатый — верный знак того, что он решил продолжать политику своего предшественника.

В миру его звали Эрнесто Бертулли, а до смерти Климента Пятнадцатого он был руководителем не так давно созданной в Ватикане финансовой комиссии. Именно под его руководством работал Юрген Денгельман.

Кардиналы — руководители различных конгрегаций и бывшие папские советники, не считавшиеся друзьями Бертулли, оказались в меньшинстве. Денгельман хотя и не числился другом, был у Бертулли на хорошем счету.

Очень скоро Климент Шестнадцатый в личной беседе сообщил Юргену, что собирается посвятить его в епископы. Он продолжит работать в комиссии и станет заместителем ее руководителя. О такой удаче молодой священник не помышлял даже в своих самых смелых мечтах.

Денгельман был счастлив. Скоро он будет одним из самых молодых епископов католической церкви. Спустя двадцать один год после своего основания братство симонитов через него, Юргена Денгельмана, получит доступ в святая святых самой могущественной религиозной организации в мире.

7 февраля 1970 года, Кимберли

Фридрих стоял в гостиной и нетерпеливо посматривал на наручные часы. Четыре минуты десятого. В списке того, что он терпеть не мог, неточность занимала далеко не последнее место. Вчера вечером в разговоре с фрау Мюллер он подчеркнул, что ей следует позаботиться о том, чтобы мальчики были готовы ровно в девять.

Фон Кайпен совсем уж было сам собрался идти к ним, но тут бывшая учительница привела его сыновей в гостиную.

Оба были одеты в короткие брюки цвета хаки и рубашки с погонами, и Фридрих вспомнил форму, которую носил в свое время в интернате. На спинах у мальчиков были рюкзаки.

Отец с удовольствием подумал, что Герман выглядит, как маленький солдат. Для одиннадцати лет мальчик отлично физически развит, мускулы так и играют. Франц рядом с ним смотрится маленьким и хрупким. Плечи у него узкие, сам он сгибается под тяжестью рюкзака.

Фридрих видел, как он похож на Эвелину. Его лицо казалось маской, под которой с возрастом все легче будет различить настоящие черты, и они все больше передают облик матери.

«Ну ничего, мы это поправим, он ведь мой сын», — подумал фон Кайпен, улыбнувшись мальчикам.

— Вы готовы?

— Да, мы готовы, — ответил Герман.

Вот кому рюкзак явно не в тяжесть. Он одним прыжком пересек гостиную и выскочил на веранду, а оттуда спрыгнул, на пыльную площадку перед домом. Мальчик радовался дню и предстоящему маршу, как его вчера назвал отец.

Франц подтянул ремень и сказал: