Заговор братства - Штробель Арно

Корсетти встал. Он должен показать письмо кардиналу де Римеру. Потом нужно будет его еще раз прочитать и попытаться все-таки вспомнить, с чем оно связано в мыслях.

Вдруг дверь без стука отворилась, и вошел Симоне Аллессино, новый младший секретарь конгрегации вероучения. Лицо его было пепельным.

Отец Леонардо сразу понял — случилось что-то из ряда вон выходящее. Таким молодого жизнерадостного итальянца он никогда не видел. Аллессино застыл на пороге и стеклянными глазами блуждал по комнате.

Корсетти подошел к нему и схватил за плечо.

— Что с вами? Что случилось? Да говорите же!

Младший секретарь опустил голову и тихо сказал:

— Его святейшество… У него инфаркт. Он… Он умер.

Письмо упало на пол и осталось лежать перед столом. Корсетти одной рукой схватился за лоб, а другой нащупал спинку кресла, стоявшего рядом с ним, у стены. Он оперся на нее и медленно опустился на сиденье.

— Но когда… Как это возможно… Как мог… — запинаясь, пробормотал он.

Стрела боли пронзила его собственное сердце. Он не заметил, что Аллессино вышел.

Папа Климент Пятнадцатый умер.

Два дня назад кардинал де Ример был у святого отца. Они разговаривали о профессоре Крулле, немецком теологе, который стал известен своей теорией освобождения. Папа был недоволен деятельностью Крулля и просил де Римера провести расследование. Еще пять лет назад такое расследование повлекло бы за собой процесс инквизиции.

Климент Пятнадцатый ввел многие новшества, но в вопросах веры оставался консерватором и не терпел отклонявшихся в собственных рядах. Самой большой его заботой было сплочение и совместное выступление церкви.

Теперь он мертв. Кто последует за ним? Что последует за ним?

Леонардо Корсетти закрыл лицо руками.

О письме из Южной Африки он уже забыл.

7 августа 1969 года, Аахен

Атмосферу в гостиной в доме профессора Глассманна трудно было назвать благодушной. Срочность, с которой на этот раз созывали заседание совета братства, и, конечно, его причина отражались на настроении присутствующих.

Они стояли, собравшись по два-три человека, и взволнованно переговаривались. Речь шла на одну тему — смерть папы Климента Пятнадцатого и последствия этого события для братства.

Только Фридрих фон Кайпен выглядел абсолютно спокойным. Он единственный сидел на своем месте. Между большим и указательным пальцами он вертел карандаш, позволяя ему скользить. Но вот его острие уперлось в стол, и Маг просто стал неподвижен. Казалось, происходившее вокруг ни в малейшей степени его не интересовало. Наконец в гостиную неторопливо вошел хозяин дома, и все остальные сразу же сели. Место справа от Фридриха оставалось свободным — доктор Фисслер остался в Кимберли. Он плохо себя чувствовал и через Ганса сообщил, что не может себе позволить столь дальнее путешествие. Фридрих молча выслушал Ганса и не сделал никаких комментариев. Его не интересовало, будет старик присутствовать на заседании или нет.

В последние недели он вообще мало интересовался происходившим вокруг. Смерть Джосса радикально его изменила. Пропасть между ним и Эвелиной стала непреодолимой. Фридрих замкнулся и занимался только неотложными делами. Общение с кем бы то ни было он свел к минимуму. Даже Ганс мог попасть к нему лишь тогда, когда ему удавалось убедить фон Кайпена в том, что это крайне необходимо.

Гул голосов затих, и в гостиной воцарилась тишина.

Восемь пар глаз устремились на Фридриха, который все еще смотрел на карандаш в своей руке. Казалось, он не замечал взглядов.

Профессор Глассманн откашлялся.

— Господин фон Кайпен, мы можем начинать?

Никакой реакции.

— Господин фон Кайпен? Вам нехорошо? Может быть, вести заседание лучше мне?

Фридрих оторвал взгляд от карандаша и в недоумении огляделся, будто только что проснулся в незнакомой комнате и должен был сначала сориентироваться и понять, где он, собственно, находится.

— Что?

— Может быть, вести заседание лучше мне? — повторил свой вопрос Глассманн.

— Нет! Заседание веду я.

Маг встал и оперся руками о стол. Взгляд, которым он обвел присутствовавших, пробудил у Ганса надежду, что перед ними прежний Фридрих.

— Господа, я открываю внеочередное заседание совета братства симонитов. Первый и единственный пункт повестки дня — смерть папы Климента Пятнадцатого, последовавшая два дня назад.

Затем, как обычно, он начал ходить по гостиной.

— Господин Глассманн предложил нам собраться, чтобы обсудить последствия, которые смерть папы имеет для нашего братства. Или могла бы иметь. Позвольте мне вначале самому сказать несколько слов, а потом мы выслушаем мнения всех членов совета. Так вот. Предстоящая смена на престоле святого Петра не имеет для нас значения. И последствий никаких не будет. Все остается так, как было.

Послышался ропот.

— Я полагаю… — начал было профессор Глассманн, но Фридрих жестом заставил его замолчать.

Ганс возрадовался — по крайней мере, по виду это снова был Фридрих фон Кайпен. Тот, которого он знал и любил.

— Я сказал, что после мы выслушаем все мнения. После того, как я закончу.

Он продолжал ходить по гостиной, ни на кого не глядя. Да, это его манера!

— Пока у нас нет возможности как-то повлиять на выбор папы. Наши люди, которые работают в Ватикане, еще не настолько влиятельны. В данный момент мы не можем ничего сделать. Наше время еще не пришло.

Сказав это, он вернулся на свое место и сел.

Глассманн тотчас попросил слова. Фридрих кивнул.

— Господин фон Кайпен, я смотрю на ситуацию несколько иначе. Как вы наверняка знаете, в случае смерти папы все высшее духовенство — кардиналы, епископы и многие другие уходят в отставку. Это значит, что, за исключением кардинала — викария Рима, кардинала-камерленго [7] и еще двух-трех человек, в курии не остается никого, кто может быть уверен в том, что сохранит свой пост при новом папе. Конклав может начать заседание только на шестнадцатый день после смерти святого отца. У нас есть две недели.

Если мы не станем медлить и задействуем весь арсенал своих возможностей — деньги, компромат, ну вы сами все знаете, может случиться, что мы отыщем подходящего для нас кандидата и сможем обеспечить ему нужное число голосов. Смерть папы для братства — подарок судьбы. Мы должны использовать этот шанс и нанести упреждающий удар. Кто знает, когда нам еще представится такая возможность.

Глассманн был уверен в успехе своей речи и с удовольствием отметил, что присутствующие одобрительно закивали.

Фридрих ударил ладонью по столу. На лбу у него залегла глубокая морщина.

— Господин профессор, ваши рассуждения чужды реальности. Вы готовы пойти на любой риск, едва на горизонте замаячит призрак того, что братство сумело подчинить себе католическую церковь и вот-вот даст вам то, к чему вы так стремитесь. Вы думаете не о братстве, а о самом себе. Неужели вы всерьез рассчитываете на то, что мы могли бы запугать членов курии? Или прельстить их деньгами? Пустое. Речь идет о людях, вся жизнь которых связана с делами католической церкви, чья жизнь и есть сама церковь. Эти люди верят в то, что они делают, даже если вам это трудно осознать. Мы еще не готовы дать бой. Да мы и не собирались воевать, все должно было произойти само собой, постепенно. Никто бы и не знал, что мы пришли к власти.

Курия может иметь внутренние разногласия, но, когда возникают глобальные проблемы, она действует сплоченно.

Нет, нет, нет! Мы ни в коем случае не предпримем ничего подобного. Лет через десять наши люди в Ватикане займут все ключевые посты. Только тогда, и ни одним днем раньше, мы сможем думать о том, чтобы нанести решающий удар. Смиритесь с тем, что вы, вероятно, не доживете до этого, господин профессор. Однако уже с самого начала вам должно было быть ясно, что ваш вклад в дело симонитов принесет дивиденды не вам, а вашим сыновьям. Все. Дискуссия на эту тему закончена.