Заговор братства - Штробель Арно

— Оставь меня, Фридрих.

Он ее не слушал. Снова взял за руку и заставил приподняться. Их лица были на расстоянии нескольких сантиметров друг от друга. Не отводя от нее глаз, Фридрих взял у жены бокал и поставил его на столик.

— Я хочу, чтобы ты здесь и сейчас показала, что ты моя жена, Эвелина.

Он обнял ее за талию и притянул ближе.

— Фридрих, нет… Я…

— Ты моя жена, — повторил он.

А пальцы уже расстегивали пуговицы платья на спине Эвелины.

— Фридрих, прекрати! Я не хочу. Не сейчас. Пожалуйста!

Она попыталась оттолкнуть мужа, но он держал крепко. Улыбка его стала шире.

— Ты такая же упрямая, как Вернер, моя дорогая, и точно так же, как над Вернером, я одержу победу над тобой. У меня такое чувство, что тебе это даже понравится.

Одной рукой он прижимал ее к себе, а другой продолжал расстегивать пуговицы. Да сколько их там?!

Она попыталась упереться кулаками ему в грудь. Бесполезно. Попыталась вырваться. Безуспешно.

— Перестать, Фридрих! Мне больно!

Ничего не помогало. Все пуговицы расстегнуты. Верхняя часть платья скользнула вниз и обнажила ее плечи.

Эвелину охватила паника. Она должна вырваться! Попробовала вывернуться и застонала от напряжения. Фридрих рассмеялся. На лбу у него выступили капельки пота. Лицо покраснело…

— Я твой муж, Эвелина, — он тяжело дышал. — Я имею на это право.

— Нет! — гневно воскликнула она. — У тебя нет такого права!

Она изо всех сил лягнула его. Каблуком попала по лодыжке, и тотчас хватка ослабела. Фридрих вскрикнул и согнулся.

Эвелина воспользовалась моментом, чтобы выскользнуть, но к ней метнулась огромная серая тень.

Джосс! Он хотел помочь хозяину. Пес рванулся к ней и сбил с ног. Эвелина лихорадочно шарила руками по полу и наконец нащупала что-то твердое, узкое. Кочерга, стоявшая перед камином! Она схватила ее и, спотыкаясь, встала. Сделала один шаг. Джосс пригнулся, явно приготовившись к прыжку, и рычал. Пасть широко открыта, видны острые клыки. Глаза зло блестят. Эвелину сковал страх.

— Фридрих, — с трудом-выдавила она. — Убери собаку. Пожалуйста!

Ее муж все еще стоял, согнувшись, и потирал лодыжку. Вот он поднял голову, и Эвелина обмерла. Лицо его было искажено бешенством.

— Джосс, фас!

Он буквально выплюнул страшную команду, и Эвелина физически ощутила ненависть, вложенную в эти слова.

Тело собаки сжалось в пружину. В то мгновение, когда она прыгнула, Эвелина замахнулась кочергой. Джосс прыгнул на нее с невероятной силой, но это был его последний прыжок. Как будто со стороны Эвелина увидела, как железо вонзилось в тело собаки. А вот Фридрих вырывает у нее кочергу, поранив ее… Джосс рухнул рядом с креслом и остался там лежать. Несколько секунд он судорожно вздрагивал, как будто пытался бороться за жизнь, но шансов у него не было. Потом все кончилось. Он лежал без движения, язык вывалился из пасти, глаза закатились. Под собакой растекалась лужа крови.

Эвелина перевела взгляд с мертвого пса на своего мужа. Фридрих очень медленно выпрямился, не отрывая взгляда от Джосса. Ярость с его лица исчезла, уступив место растерянности. Это выражение Эвелина видела у своих сыновей. Так он стоял несколько секунд. Потом произошло невозможное, и это поразило ее еще больше, чем команда, отданная мужем собаке.

Из глаз его полились слезы. Фридрих фон Кайпен плакал, сначала беззвучно, потом навзрыд. Он сделал два неверных шага, опустился на колени, медленным движением наклонился вперед и зарыл лицо в шерсти своей мертвой собаки.

Плечи у него начали дрожать, и внезапно он издал вопль, который, хотя и был заглушен телом Джосса, пронзил Эвелину до глубины души и вызвал у нее самой слезы. Она вслушалась в себя, подумала, как посторонний наблюдатель, что ей нужно делать дальше, и поняла, что ничего не нужно.

Команда, отданная Фридрихом собаке, окончательно уничтожила остаток чувства к нему. Она ощущала бесконечную пустоту.

Эвелина встала, прошла мимо рыдающего мужа и вышла из гостиной, ни разу не обернувшись.

Закрыв за собой дверь, она услышала из комнаты новый крик. Он прозвучал как отчаянное «Нет!» ребенка, которого убивают.

Эвелина прошла к себе, даже не заглянув, как обычно, в детскую.

Только потом, очень нескоро, она разрыдалась. Она плакала не о Фридрихе, который натравил на нее собаку, и не о Джоссе, которого, обороняясь, убила.

Эвелина плакала об Эвелине.

5 августа 1969 года, Ватикан

Леонардо Корсетти смотрел на почтовую марку в верхнем правом углу белого конверта, который ему только что вручил посыльный. Марка была южноафриканская, проштампована две недели назад в Кимберли.

Две недели! Корсетти покачал головой. Ну как понять, что в наше время с его современными транспортными средствами письмо из Южной Африки шло в Рим две недели… Самолет летел туда несколько часов, и письмо могло быть получено на вторые сутки.

Он повертел конверт. Адреса отправителя нет. Письмо предназначено для конгрегации римской католической церкви [6].

Корсетти подумал о том, что после второго Ватиканского собора, упразднившего эту структуру, прошло четыре года. Невероятно, но многие люди никак не могут понять, что этого святого учреждения больше нет.

Отец Леонардо откинулся назад и мысленно вернулся к примечательному вечеру перед окончанием собора.

Когда папа Климент Пятнадцатый объявил о конце четырехсотлетней римской инквизиции в ее старой форме, реакция членов курии была очень разной.

Большинство кардиналов и епископов открыто выразили удовольствие в связи с этим, а некоторые консерваторы, прежде всего кардинал Беннино Кампизи, были в ужасе. Высшей конгрегации, которую боялись сами папы, больше не существовало. Она была преобразована в обычную комиссию и получила новое название — конгрегация вероучения.

Для кардинала Кампизи это был конец карьеры. Его назначили руководителем новой конгрегации, но он не мог или не хотел идти в ногу со временем. Через полгода он попросил разрешения уйти на покой, в чем ему не препятствовали.

У Корсетти появился новый начальник, который в прошлом году и сделал его секретарем конгрегации. Кардинал Ян де Ример — довольно молодой голландец — считал, что у организации, преобразованной из инквизиции, должны быть новые приоритеты. Главной целью оставалась борьба с коммунизмом, где это только было возможно, но де Ример был не настолько одержим этим, как его предшественник. Оставалось время и для других дел.

Корсетти взял нож для разрезания бумаг и вскрыл конверт. Из него выпал белый лист, исписанный с одной стороны. Взгляд святого отца упал на последнюю строку, но это сделало послание еще более таинственным.

Доброжелатель — такова была подпись. Почерк несколько дрожащий, но тем не менее четкий. Ну что же, почитаем, подумал Корсетти.

Корсетти опустил лист бумаги и задумчиво посмотрел на распятие, висевшее над дверью.

У него возникло странное чувство. Французы называют это «дежавю». Что-то эти строки ему напомнили, но он никак не мог вспомнить, что именно.

Отец Леонардо не в первый раз держал в руках подобное письмо, но интуиция подсказывала, что в этом было что-то особенное. Если бы только вспомнить, что кажется ему таким знакомым!