Заговор братства - Штробель Арно

Епископ кивнул.

— В вашей деятельности факты, безусловно, имеют большее значение, чем лица. Моя работа, собственно, требует того же, но врожденный интерес к людям помогает не забывать никого, с кем я хотя бы раз имел дело.

Корсетти удивился такому объяснению и подумал, не означает ли это, что в круг интересов Денгельмана люди не входят.

— Я недавно имел возможность беседовать с его высокопреосвященством кардиналом де Римером, — епископ к облегчению Корсетти сменил тему. — Я интересуюсь не только финансами. Задачи конгрегации вероучения, безусловно, принадлежат к самым важным в курии, и я слежу за вашей деятельностью.

Беседа становилась все более странной. Что епископ от него хочет? Казалось, что все эти фразы являлись лишь подготовкой к тому, чтобы сказать что-то важное. Что именно? Что общего могло быть у епископа, занимавшегося финансами курии, и секретаря конгрегации вероучения? А может быть, это просто обычная человеческая симпатия, подумал Корсетти. Из-за этих писем и сообщения епископа Герреро он разволновался так, что было недалеко и до нервного расстройства.

— Здесь я должен вас, к сожалению, покинуть, — епископ Денгельман остановился и указал на тропу, отходившую от дорожки, по которой они шли, и ведущую мимо подстриженных деревьев назад к служебным зданиям. — Благодарю за беседу. Может быть, нам представится возможность прогуляться вместе еще раз. Я буду очень рад.

— Я тоже буду рад, ваше преосвященство, — ответил Корсетти, пораженный тем, как внезапно закончился их разговор.

Епископ кивнул ему на прощание. Через несколько секунд он скрылся за зеленой листвой.

Отец Леонардо какое-то время смотрел на калитку, за которой исчез Юрген Денгельман, а затем продолжил свой путь. Да и что, собственно, такого уж странного произошло? Денгельман захотел немного пройтись и поговорить с кем-нибудь. Он приятный собеседник — этот невероятно молодой епископ. Корсетти решил действительно погулять вместе с ним в ближайшее время.

14 февраля 1970 года, Варшава

Лешик Корницик поочередно смотрел на тех, кто сидел вместе с ним в отдельном кабинете кафе вокруг большого круглого стола. Семеро молодых людей, все священники, как и он сам.

— Я разделяю ваши опасения, но мы ничего не добьемся, если будем прятаться. Только тот, кто откроет рот, может что-то заявить. Мы должны сказать людям следующее: вера не зависит от правил, которые приняли церковные иерархи другой эпохи. У них был ограниченный горизонт. Время не стоит на месте, и сегодня многое изменилось. Бог не может считать догматы веры непререкаемыми и непоколебимыми. Бог — это любовь. Любовь — это понимание. Вот наш идеал веры. Наш. Католическая церковь проявляет понимание к людям.

17 февраля 1970 года, предместье Мадрида

Священник Джиль Роблес заканчивал проповедь:

— …поэтому мы выступаем за католическую церковь для людей. За католическую церковь, которая не мучает тех, кого должна любить. За церковь, которая помогает бороться с нуждой, давая, например, человеку возможность позаботиться о том, чтобы на свет не появлялись дети, которых он не может прокормить.

18 февраля 1970 года, Энна, Сицилия

Священник отозвал в сторону Даниэля, пятидесятилетнего крестьянина из верующих, которые каждое воскресенье посещали мессу. Мужчина с виноватым видом переступал с ноги на ногу.

— Сын мой, скажи, почему ты не причащаешься?

Глаза Даниэля округлились.

— Вы же знаете, я развелся с женой, — пристыженный, он опустил глаза.

Священник покачал головой и положил руку ему на плечо.

— В моей церкви никому не запрещается причащаться. Иди домой и порадуйся тому, что следующая воскресная служба даст тебе такую возможность. В проповеди я расскажу вам больше о моей вере.

1 марта 1970 года, Кимберли

С того странного дня прошло почти три недели. Эвелина не могла забыть разговор с Куртом Шоллером и то, что за ним последовало. Его руки она ощущала на своих плечах каждый раз, когда думала о нем. А думы эти одолевали ее постоянно.

Пару раз они встречались, но всегда в присутствии Фридриха. Эвелина украдкой наблюдала за адвокатом и искала его взгляд, чтобы прочитать в нем что-нибудь. Что именно она собиралась прочитать, фрау Кайпен и сама не знала. Шоллер вел себя так, как будто ровным счетом ничего не произошло.

Они вежливо здоровались, а затем его внимание было направлено исключительно на Фридриха.

В первые несколько дней Эвелина изо всех сил сдерживала себя, чтобы не позвонить Курту. Она просто хотела услышать его голос. Можно было бы придумать какой-нибудь предлог.

Эвелина не позвонила. Замужняя женщина не должна звонить постороннему мужчине. Что с того, что он спровоцировал ее на откровенность и был откровенен сам, выдав ей свою тайну. Да и можно ли верить тому, что рассказал Шоллер? Она жена Фридриха фон Кайпена и мать его детей.

Через три недели руководитель братства симонитов неожиданно улетел на два дня в Германию. О цели своей поездки он ничего не сказал. Это не могло быть заседание совета, потому что Ганс, Кремер и Курт Шоллер остались в Кимберли.

Доктор Фисслер не принимал больше участия в заседаниях совета. После памятного ему и Эвелине разговора с Фридрихом старый врач полностью уединился и не хотел больше ничего слышать о делах организации. Вместо него Фридрих ввел в совет человека, который, как и Ганс, с первого дня был членом братства и безоговорочно верил фон Кайпену, поддерживая его во всем. Имя врача в присутствии Фридриха не упоминалось, словно Вернера Фисслера никогда и не было в братстве симонитов.

Старик общался только с Эвелиной. Они часто разговаривали, и Вернер постоянно уговаривал ее оставить мужа и вместе с сыновьями уехать из Южной Африки. Три дня назад она рассказа ему о разговоре с Куртом Шоллером. Эвелина должна была поговорить с кем-то об этом, а старый доктор был единственным человеком, которому она доверяла.

Вернер слушал, не прерывая и только подбадривая ее взглядом, когда она замолкала. Потом он сказал:

— Эвелина, я рад за вас.

Она не отважилась спросить, что он имел в виду.

Не прошло и часа после отъезда Фридриха, как ей позвонил Шоллер. Им нужно непременно поговорить, это очень важно. Эвелина резче, чем она, собственно говоря, хотела, попросила оставить ее в покое. Она поинтересовалась, какая необходимость в разговоре и что за срочность. Курт опять собирается задавать ей бестактные вопросы? И он ждал три недели, чтобы это сделать?

Договорить они не успели — связь прервалась. Эвелина села на веранде. Сердце билось сильнее, чем обычно, и это ее рассердило. Нет, нужно идти в дом и заняться делами! В это время на площадке перед зданием остановилась машина Шоллера.

Он молча поднялся по ступенькам. Встал перед ней, и она тоже встала с кресла. Они долго смотрели друг другу в глаза. И вдруг Эвелина услышала слова, которые ей никто никогда не говорил:

— Потому что я вас люблю.

Она даже не сразу осознала то, что говорит Курт.

— Что? — прошептала она.

— Это ответ на ваш вопрос, Эвелина. Вы спрашивали, почему я хочу вам помочь. Отвечаю. Потому что я вас люблю.

Она сделала шаг в сторону. Обеими руками оперлась на стол, потому что поняла, что может упасть.

— Курт, вы сошли с ума.

Эвелина почувствовала его руки на своих плечах. Совсем так, как три недели назад. Он нежно развернул ее к себе.

Их губы соприкоснулись. Сначала Эвелина не ответила на его поцелуй, затем ее руки обвились вокруг шеи Шоллера, как будто они жили своей собственной жизнью, отдельно от нее. Она прижалась к нему, и никогда не изведанное прежде страстное чувство заставила ее ответить. Эвелина фон Кайпен, первый раз в жизни ощутившая желание, позволила себе полностью ему поддаться. На секунду. Через миг она оттолкнула Курта и инстинктивным жестом пригладила волосы, как будто они могли растрепаться из-за поцелуя. Дыхание у нее было прерывистым. Она отвернулась.