Ровно в четыре утра (СИ) - Хренов Алексей
Капитан несколько секунд смотрел на раненого в рабочей флотской форме, которого должны были со всем комфортом везти в трюме, затем перевёл взгляд на приближавшиеся самолёты, потом на горящий вдалеке катер и махнул рулевому:
— Делай, как флотский говорит. Хуже уже вряд ли получится.
Первый «Юнкерс» перевернулся и пошёл вниз. Лёха считал секунды, наблюдая, как пикировщик стремительно увеличивается в размерах, и когда немец окончательно вложился в заход, крикнул:
— Давай! Право на борт!
Рулевой навалился на штурвал. «Винниёба» нехотя пошла вправо, палуба накренилась, закричали люди, посыпались плохо закреплённые вещи и с грохотом поехали носилки. Бомба вошла в воду там, куда пароход ещё несколько секунд назад честно собирался прийти, и подняла выше мачты белый столб.
Капитан повернулся к Лёхе с выражением человека, которому только что предложили спасать судно путём его предварительного разрушения.
— Ты мне так всех раненых за борт вытряхнешь!
— Если прямо пойдём, немцы избавят нас всех от этой заботы.
Следующий заход немцы построили уже иначе. Два «Юнкерса» почти одновременно перевернулись в пикирование — один заходил справа от кормы, второй слева, отстав от ведущего на несколько секунд.
Лёха со злостью посмотрел на растущие силуэты. Повернёшь вправо — полезешь под первого. Влево — сам вложишься второму прямо в прицел.
— Руль прямо!
Капитан бросил на него быстрый взгляд, но спорить уже не стал.
Фрицы попались опытные и, что особенно неприятно, отлично работали в паре.
Первый «Юнкерс» продолжал падать на пароход, пока наконец не отделилась бомба и самолёт не начал выходить из пикирования.
Лёха дождался этого мгновения.
— Право на борт! До упора!
Второй немец всё ещё шёл вниз, понемногу доворачивая на начавшую поворот «Винниёбу».
Пароход тяжело повалился вправо. Первая бомба легла чуть впереди носа, у самого левого борта, обдав бак стеной воды. «Виенибу» шарахнуло, по палубе хлынула вода, в рубке задребезжали стёкла, но машина продолжала работать.
Зато второй немец успел немного довернуть и подправить пароход в прицеле.
И этого немного оказалось достаточно.
Бомба, шедшая примерно в середину корпуса, угодила в корму.
На этот раз звук был совсем другим. Грохот слился с коротким металлическим треском, будто кто-то одним ударом ломал весь пароход пополам. Корму подбросило, палуба ушла из-под ног, за рубкой взметнулись дым, щепки и куски железа. Откуда-то снизу с тяжёлым стоном донёсся скрежет рвущегося корпуса.
Удар швырнул Лёху из дверей рубки. Он успел увидеть палубу, летевшую навстречу, а дальше всё погасло.
Очнулся он оттого, что кто-то увлечённо бил его по щекам.
Над ним висела огромная усатая морда.
— Эй, моряк! Живой?
Лёха попытался ответить и обнаружил, что для начала неплохо было бы вспомнить, как это делается.
Вокруг творилось что-то совершенно непотребное. Палуба уже заметно уходила вниз к корме, по ней катились ящики, обломки и чьи-то вещи, люди цеплялись за всё, что ещё оставалось прибито к пароходу, санитары вытаскивали раненых из-под перевёрнутых носилок. Над палубой стояли крики и ругань, а рядом лежали те, кому уже было всё безразлично. Из разбитой кормовой части валил дым, и море там плескалось подозрительно близко.
Сам Лёха почему-то лежал поперёк чужих носилок. Вокруг валялись одеяла, одежда, разбросанные вещи, а совсем близко белело неподвижное лицо молодого парня в распахнутой госпитальной рубахе.
Усатая морда снова заслонила ему небо.
— Встать можешь?
— Сейчас…
Ответ усатого не удовлетворил. Он рывком посадил Лёху, обвязал ему грудь пробковым спасательным поясом, затем на ходу подобрал возле носилок госпитальный конверт с документами и запихнул ему под рубаху.
— Держи крепче.
Лёха машинально прижал ладонь к груди. Под рубахой качнулся немецкий свисток и ткнулся в ключицу. Каким образом эта дрянь пережила госпиталь и до сих пор оставалась при нём, разбираться было некогда.
Крен становился всё заметнее, на ногах уже почти невозможно было удержаться, и дальнейшее пребывание на пароходе быстро теряло последние признаки разумной идеи.
Усатый сграбастал Лёху за одежду, дотащил до борта и без всяких церемоний перевалил за борт.
— Давай, греби от борта! Отваливай подальше!
Лёха успел только возмутиться столь своеобразным обращением с ранеными.
Море радостно ударило его по голове, забило рот солёной водой, он задохнулся и сразу перестал возмущаться.
Пробковый пояс через несколько секунд вытащил его обратно на поверхность. Лёха закашлялся, выплюнул воду и обнаружил, что с моря «Виениба» выглядит ещё хуже, чем изнутри. Пароход уже стоял в воде под каким-то совершенно неприличным углом, а по палубе к борту сыпалось всё, что ещё минуту назад считало себя надёжно закреплённым.
Совет усатого отплывать подальше внезапно показался разумным.
Лёха слабо заработал руками и одной ногой. Вторая отозвалась такой болью, что дальнейшие попытки как-то её использовать пришлось прекратить.
Позади глухо загрохотало. «Виениба» ещё немного подняла нос, словно в последний раз решила посмотреть, куда её занесло, а потом начала со свистом уходить под воду.
Лёху потащило назад.
Он попытался грести, но море на этот счёт имело собственное, безальтернативное мнение. Вокруг закрутились доски, обломки, одежда, какой-то ящик больно ударил по плечу, и через несколько секунд Лёха обнаружил прямо перед собой деревянную мачту.
Выбирать не приходилось.
Он обхватил её обеими руками.
Мачта ещё была связана с уходившим под воду пароходом и торчала из воды под углом, то погружаясь вместе с волной, то снова показываясь над поверхностью. Где-то под водой что-то тяжело дёрнуло. Натянутая снасть лопнула, мачта качнулась и окончательно осталась на поверхности. Лёха прижался к мокрому дереву и некоторое время просто дышал.
Потом понял, что левая нога почти перестала болеть.
Это его испугало сильнее всех предыдущих развлечений.
Он попробовал пошевелить ею и почти ничего не почувствовал. Видимо, размокшая повязка давно съехала, рана снова открылась, но холод уже не жёг — нога просто стала чужой.
Ещё хуже оказалось то, что мачта постепенно становилась удивительно мягкой и удобной.
Он попробовал сильнее сжать руки.
И уже совсем на краю сознания в голове вдруг истошно закричал женский голос:
— Валентин! Критическое повреждение носителя!
Другой голос ответил с той холодной сосредоточенностью, которая появляется, когда паниковать уже поздно:
— Вижу. Носитель дохнет.
— Давление падает, сердце срывается. Мы его теряем! Запускаю подбор нового!
— Нет! Где мы ещё такого придурка найдём! Всё на восстановление!
Ответа не было несколько мучительно долгих секунд.
— Не хватает. Чуть-чуть не хватает. Он уходит, — почти сорвался женский голос.
Последнее, что почувствовал Лёха, — пальцы разжались и мокрое дерево ушло из рук.
Потом не стало ничего.
— По аварийному протоколу. Режь верхние контуры. — звенел в пустоте жёсткий мужской голос.
— Валентин… Когнитивный блок тоже?
Ответ прозвучал с небольшой заминкой:
— Делай. Сбрасывай в дамп всё необязательное. Только дебила мне не сотвори. И моторику не трогай.
Сердце ударило снова. Потом ещё раз. Потом застучало с перебоями.
Тело под водой дёрнулось, пробковый пояс медленно вытащил его вверх, а руки нащупали мокрую мачту и вцепились в неё совершенно самостоятельно.
Двигательная память сработала исправно.
На этом участие сознания в спасении снова закончилось.
Балтика же тем временем продолжила медленно тащить его вместе с обломками «Виенибы» к северу.
К вечеру двадцать седьмого июня военюрист третьего ранга Александр Павловский — по обычной армейской шкале капитан — окончательно убедился, что военное юридическое образование готовит человека к реальной жизни совершенно недостаточно.
