Ровно в четыре утра (СИ) - Хренов Алексей
За последние несколько суток ему приходилось стрелять, ползать, таскать раненых, искать дорогу, выяснять отношения с людьми, которые никаких распоряжений вообще не признавали. Теперь же судьба решила расширить его профессиональные навыки ещё немного и подарила ему катер.
Катер обнаружился у берега. Судя по выцветшему названию на борту и остаткам утвари, вполне конкретный латышский хозяин у него имелся совсем недавно. Поэтому катер немедленно признали бесхозным и реквизировали.
Состояние реквизированной морской собственности оказалось значительно лучше состояния её новых владельцев, которые последние несколько суток выбирались из окружённой Лиепаи, временами прокладывая дорогу на север при помощи винтовок.
Когда встал выбор между немецким пленом и морем, незнакомая техника капитулировала перед советским шофёром Кузьмой Бацулой.
Двадцать минут из моторного отсека доносились удары, ругань и отдельные технические термины, значение которых Павловский предпочёл не уточнять. Наконец двигатель кашлянул, выплюнул облако сизого дыма и затарахтел.
Бацула высунул голову наружу с видом человека, только что лично доказавшего превосходство советского шофёра над буржуазным судостроением.
На катер набилось двадцать два человека.
Павловский благоразумно решил не проверять мореходные способности катера и его экипажа и приказал держаться берега. Так было опаснее, но значительно труднее заблудиться.
Через некоторое время в воде начали попадаться доски, ящики и прочие остатки чьего-то кораблекрушения.
Первым свист услышал вперёдсмотрящий с бака.
Он поднял голову, прислушался и махнул рукой Бацуле:
— Стой! Там кто-то свистит!
Бацула резко сбросил ход.
Свист донёсся снова — слабый, прерывистый, почти терявшийся в шуме волн.
Катер повернул к обломкам, и только тогда среди досок заметили плавающую на воде мачту. Возле неё держались пятеро.
Один из раненых прижимал к губам металлический свисток, шнурок от которого тянулся к шее висевшего рядом без сознания человека.
Катер подошёл ближе, и раненых начали поднимать на борт.
Четверо ещё пытались помогать спасавшим. Пятый же моряк висел на мачте совершенно безучастно, а руки всё ещё держались за неё, словно выполняя последний приказ тела. С ним пришлось провозиться значительно дольше.
— Вот ведь дисциплинированный, — пробормотал Бацула. — Вроде уже не жилец, а хватку не потерял.
Пальцы моряку без сознания пришлось разжимать по одному.
Человека наконец втащили на палубу. Размокшая повязка сползла с раненой ноги, лицо было серым, дыхание почти не ощущалось, но после короткой проверки кто-то всё-таки объявил, что жить тот пока не передумал.
Спасённых уложили между остальными пассажирами, Бацула снова дал ход, и катер продолжил путь на север.
Только человек, которого сняли с мачты последним, ещё долго едва заметно шевелил пальцами.
К вечеру катер добрался до Вентспилса, откуда утром пришлось снова уходить — советские части оставляли город. Ещё сутки спустя впереди показался Сааремаа.
Дальше, к Таллину, катер ушёл уже без пятерых подобранных с «Виенибы» — их оставили в госпитале в Курессааре, главном городе большого эстонского острова Сааремаа, прикрывавшего вход в Рижский залив со стороны Балтики.
Глава 6
Имя на мокрой бумаге
Начало июля 1941 года. Госпиталь береговой обороны, Курессааре, остров Сааремаа.
Первым вернулся потолок.
Он был белый, потрескавшийся и совершенно незнакомый.
Потом вернулась боль. Сначала тупая, разлитая по всему телу, потом более определённая — в голове, левом боку и особенно в ноге. Нога отзывалась на каждую попытку пошевелиться так убедительно, что сомнений в её наличии не оставалось.
Молодой мужчина некоторое время лежал, рассматривая потолок, затем осторожно повернул голову.
По обе стороны стояли койки. На них спали, стонали, читали газеты, ругались вполголоса и занимались прочими делами, обычными для переполненного военного госпиталя. За открытым окном шелестели деревья, откуда-то с улицы доносился шум мотора, и всё это вместе почему-то должно было казаться знакомым.
Но не казалось.
К койке подошла пожилая медсестра и, заметив открытые глаза, довольно кивнула.
— Очнулся, Хренов?
Молодой мужчина нахмурился, будто вопрос требовал от него неприлично сложного умственного усилия.
— Кто я?
Она перестала улыбаться и с неожиданной для своих лет прытью выскочила из палаты.
Через десять минут возле кровати уже стоял военврач, ещё через пять появился второй, а к обеду мужчина окончательно убедился, что выражение «не помню» обладает удивительной способностью раздражать людей в белых халатах.
Он не помнил Курессааре. Не помнил Сааремаа.
Не помнил Лиепаю, «Винниёбу», войну, Германию и вообще ничего, что могло бы объяснить его присутствие здесь.
Собственное имя он уже успел выучить, и оно даже отзывалось где-то внутри чем-то смутно знакомым. Только чем именно, он тоже не помнил.
Зато тело демонстрировало несколько неожиданных талантов. Руки сами правильно затягивали пояс, ложка без дополнительных объяснений находила рот, а когда санитар уронил возле койки коробок спичек, он поймал его на лету левой рукой раньше, чем успел понять, зачем это сделал.
Врач после этого долго смотрел на него, записал что-то явно гадкое в историю болезни и попросил не волноваться.
Совет был хороший, но несколько запоздалый.
Тем временем в канцелярии госпиталя занимались восстановлением личности пациента значительно более надёжным способом.
На столе перед писарем сохли остатки нескольких документов, переживших Балтийское море гораздо хуже своего владельца. Краснофлотская книжка расползлась по сгибам, чернила местами превратились в синие пятна, но кое-что ещё читалось: Алексей, фамилия на «…ренов», сержант, сорок третья разведывательная эскадрилья и специальность — лётчик. Комсомольский билет подтверждал имя, но чернила расплылись так, что от фамилии в нём уцелело лишь несколько расплывшихся букв.
Зато выписка из приказа по Либавской военно-морской базе, сложенная вчетверо, сохранилась неожиданно хорошо.
В ней совершенно отчётливо значился старшина второй статьи Алексей Хренов, зачисленный в сводный отряд базы, участвовавший в боях за город и особенно отличившийся при таране немецкого эшелона паровозом.
Писарь положил выписку поверх размокшей книжки и некоторое время сравнивал то, что осталось от фамилий.
— Тут вроде сержант Алексей… хрен поймёшь фамилию, лётчик сорок третьей. А в Лиепае уже старшина второй статьи Алексей Хренов. В морскую пехоту зачислен.
Сидевший напротив старший писарь канцелярии, кряхтя, поднялся, склонился над столом и некоторое время изучал останки документов.
— Сержант — это вообще-то старшина первой статьи.
— Вот и я про то.
Старший ещё раз просмотрел лиепайскую выписку, задержался на строчке про паровоз и пожал плечами.
— Сильно их там припекло, раз летунов в пехоту бросали и паровозами фрицев таранили. Не до статей было. Вообще-то геройский парень. Да ещё из моря без сознания выловили.
На этом расхождение в званиях сочли объяснённым.
С фамилией оказалось ещё проще. В краснофлотской книжке первые буквы расплылись, зато в выписке из приказа «Хренов» читалось совершенно отчётливо.
Писарь немного подумал и решил, что раз уж человеку предстоит жить с этой фамилией, пусть немного порадуется.
Так в новой учётной карточке появился сержант Алексей Хренов, лётчик 43-й разведывательной эскадрильи Балтийского флота, временно оказавшийся в морской пехоте во время обороны Лиепаи.
Сам Алексей Хренов возразить против этой версии своей жизни по-прежнему ничего не мог.
К вечеру второго июля человек, который утром не знал даже собственного имени, официально получил его обратно.
Немецкий свисток Лёха обнаружил на первый день обретения прямохождения.
