Ровно в четыре утра (СИ) - Хренов Алексей
Он висел на тонком шнурке под рубахой и сохранял вполне привлекательный вид, несмотря на море, кровь и госпитальную стирку. Лёха повертел его в пальцах, разглядывая потускневший металл и пытаясь понять, почему эта вещь кажется ему смутно знакомой.
Память в ответ стандартно промолчала.
Тогда он дождался, пока сестра уйдёт в соседнюю палату, выбрался во двор и, чтобы не привлекать лишнего внимания, отошёл за кусты возле забора.
Свисток оказался исправным.
Пронзительная трель разнеслась по двору, перепрыгнула через забор и, судя по всему, немедленно заинтересовала всё военное руководство острова.
Лёха успел подуть второй раз.
— Руки вверх! Не двигаться!
Он медленно обернулся.
Из-за угла сарая на него смотрели две винтовки и крайне недружелюбные матросы с красными повязками на рукавах.
— Ребята, вы чего?
— Руки поднял, диверсант проклятый!
Лёха послушно поднял руки.
Свисток остался висеть на груди.
Один из матросов увидел свисток и окончательно утвердился в первоначальном диагнозе.
Через несколько минут сержант Алексей Хренов, лётчик Балтийского флота, герой обороны Лиепаи и человек, официально контуженный и не помнивший ничего из перечисленного, сидел в караулке под присмотром трёх вооружённых бойцов.
На столе перед ними лежал немецкий свисток.
Старший караула рассматривал его с выражением человека, которому наконец попался настоящий шпион и теперь оставалось только выяснить, откуда получать благодарность за бдительность.
На все вопросы старшего караула Лёха честно сумел ответить, что ничего не помнит, а свистнул исключительно из любопытства — проверить, работает ли найденная на собственной шее железка.
Дверь распахнулась так, что хряснулась о стену, и в караулку ворвалась старшая госпитальная сестра.
— Что вы делаете, ироды⁈
Все трое бдительных краснофлотцев одновременно вскочили. Лёха остался сидеть, разглядывая композицию.
Сестра увидела Лёху, всплеснула руками и немедленно перешла в наступление, поддерживая его артиллерийскими залпами мокрого полотенца.
— Убогого напугали! Он только вчера ходить начал, собственного имени не помнит, а вы на него с винтовками!
— У него свисток, — попытался оправдаться старший.
— А ты после горохового супа какие рулады выдаёшь? Тебя тоже в кутузку отправим⁈
Через пять минут Лёху вернули в госпиталь, а свисток сестра лично повесила ему обратно на шею.
— И больше за кустами не свисти.
— А где можно?
Она некоторое время с жалостью смотрела на него.
— В палате тоже нельзя.
Контрразведчик — оперуполномоченный из 3-го отдела Балтийского флота — проговорил с Хреновым почти час и вышел из палаты ещё более усталым, чем вошёл. История выглядела правдоподобно, документы худо-бедно сходились, придраться вроде было не к чему, но что-то во всём этом всё равно неприятно царапало профессиональное чутьё.
Необходимые запросы он уже отправил, хотя надежды на быстрые ответы было немного. Лиепая, Вентспилс и Рига уже были заняты немцами, так что писать, по сути, было некуда.
Оставалась память. Точнее, её отсутствие.
С этим вопросом он и отправился к главному врачу госпиталя.
Главврач только что вышел из операционной и устало плюхнулся на стул. На халате ещё темнели свежие пятна, рукава были закатаны до локтей, а папиросу он держал хирургическим зажимом, словно и курение относилось к числу особо опасных процедур.
Он выслушал контрразведчика, затушил папиросу, снял пенсне, обстоятельно протёр стёкла и только после этого посмотрел на сидевшего напротив молодого человека.
— Сергей Васильевич, вы давно в Балтике купались?
Обращение по имени и отчеству со стороны человека почти вдвое старше неожиданно польстило сотруднику контразведки.
— Э-э… В прошлом году. Нет, вообще-то в позапрошлом.
— Вот и я всё больше старался получить путёвку на Чёрное море, — задумчиво сообщил врач. — А Хренов провёл в Балтике неизвестно сколько времени с открытой раной, после контузии, кровопотери и, возможно, остановки сердца. Как он вообще выжил, я вам с медицинской точки зрения объяснить не могу. Радуемся уже тому, что самостоятельно ест, ходит и не улыбается всем постоянно.
Профессиональная настороженность Сергея Васильевича несколько ослабла.
Главврач снова надел пенсне.
— Хотите узнать, почему он не помнит фамилию, часть и откуда у него свисток? Я тоже хочу. Как вспомнит — обещаю сообщить вам первому. А в остальном, насколько могу судить, с головой у него всё в порядке.
К концу недели Хренов уже достаточно уверенно хромал по госпиталю, и хотя он попутно выполнял миллион особо важных хозяйственных дел, в забитом ранеными госпитале занимаемая им койка уже начала вызывать у врачей раздражение. Его сорок третья эскадрилья флота давно ушла на восток, и ещё день по перегруженному телефону пытались выяснить, кому теперь сдавать спасённого лётчика.
Наконец решили, что на другом конце острова стоят МБР-2 восемьдесят первой эскадрильи флота. На том вопрос сочли решённым: лётчика отправили туда, где имелись самолёты, записанные в его краснофлотской книжке.
Больше всех радовался этому зам по тылу, ибо Хренов ещё целые сутки совершенно незаконно поедал госпитальную кашу.
На следующий день Лёху пихнули в попутный грузовик, шедший на запад острова с каким-то военным грузом. В кузове вместе с ящиками расположились два матроса с СВТ — на всякий случай.
Километров через двадцать выяснилось, что всякие случаи на Сааремаа наступают довольно регулярно.
Посреди дороги лежало толстое сосновое бревно. Водитель выругался и начал тормозить. Один из матросов поднялся, собираясь спрыгнуть на землю, когда со стороны леса хлопнул выстрел.
Лёха даже не сразу принял его за выстрел. Тело, впрочем, рассудило иначе и уже лежало на дне кузова, пока голова ещё пыталась понять, что, собственно, произошло.
Матрос дёрнулся и рухнул рядом, выпустив винтовку из рук.
Почти сразу из леса выстрелили ещё раз. И ещё. Второй матрос скатился за борт и открыл ответный огонь, а водитель врубил заднюю передачу.
Лёху швырнуло к борту.
Прямо перед его лицом оказалась СВТ убитого.
Он схватил её, и дальше всё произошло без особого участия сознания. Приклад сам прижался к плечу, ствол повёлся между деревьями, выискивая мелькавшие в зелени фигуры. На мгновение одна из них показалась между тёмными стволами, и СВТ тут же зло лягнула Лёху в плечо.
Потом ещё раз.
Фигурка неловко сломалась и исчезла за стволами.
Только после третьего выстрела Лёха успел подумать, что совершенно не помнит, откуда умеет так стрелять.
Стрельба оборвалась так же внезапно, как началась.
Уцелевший матрос ещё несколько раз послал пули между деревьями, выждал немного и крикнул:
— Прочешем. Держись левее. Посмотрим, кого ты там настрелял.
Они оставили водителя у машины, а сами осторожно прошли по лесу метров пятьдесят.
Этого вполне хватило.
За соснами обнаружилась дорожка из пятен крови, а в конце неё — молодой мужчина в гражданской куртке и с винтовкой рядом.
Лёха остановился и некоторое время смотрел на него.
— Это что, я его?
Матрос присел возле убитого, быстро обшарил карманы и криво усмехнулся.
— Нет, архангел Михаил. Сам упал на твою пулю и так неудачно. Ты, болезный, где так стрелять наловчился? Сёстры трепались, ты в Лиепае в морской пехоте геройствовал⁈
На мгновение перед глазами мелькнула задница в серых штанах, длинный нож и совершенно нечеловеческий вопль.
Лёху передёрнуло.
«И что я расскажу доктору? Что помню жопу, в которую вгоняют нож? Куда меня после этого отправят? Угадай, Лёша, с трёх раз».
— Кто он?
Матрос полистал найденные бумаги.
— Местный. Из лесных, похоже. Сейчас их тут хватает.
Больше в лесу никого не нашли.
Они вернулись к дороге, оттащили бревно, погибшего матроса уложили в кузов и накрыли шинелью. Через несколько минут грузовик снова трясся по ухабам, будто остановка произошла исключительно ради плановой проверки бдительности.
