Прапорщик 1914: Перед прорывом (СИ) - Градов Константин
— Ставлю. Это стоило мне выноса раненых.
Он посмотрел на меня, что-то отметил у себя и стал читать дальше.
Армейская сводка ставила за моим участком «свыше двухсот» германских потерь. В моих листах стояло «до полутора сотен, точного счёта не имею».
— Ваши листы сходятся с довольствием, — сказал Шабанов. — До человека. Ведомость соседей не сходится сама с собой. Потому наверх пойдёт ваш счёт, а не их.
Он положил обе ведомости рядом и накрыл ладонью то место, где были итоги.
Разница составляла около трёх десятков человек.
— А теперь оговорка, капитан. Вам дали роту. Сапёров. Две машины. Бумагу на огонь. — Он поднял ладонь с итогов. — Сколько тут вашей ночи и сколько моей роты, ведомость не делит.
Я раскрыл книжку и положил перед ним.
Приданные у меня были считаны отдельным столбцом с первого дня. Там же, тем же столбцом, стояло: огонь по вызову в ночь на двадцать первое запрошен — отказано, номера нет.
Шабанов прочёл. Смотрел он долго, дольше, чем требует один столбец.
— Сравнение в ваш разбор не пойдёт, — сказал он потом. — Сравнение — бумага армии. Ваша бумага — счёт своего. Возражения?
— Никак нет.
— Предписание на огонь.
Свиридов дал несколько снарядов — столько, сколько мог без отдельного разрешения.
— Ещё одно, — сказал Шабанов. — Ваш выступ в приказе прошёл под чужой фамилией. Видели?
— Видел.
— Поправлять не станем. Бумага ушла. — Он посмотрел на меня коротко. — Возражения?
— Никак нет.
— Правильно. Рубежу всё равно, а вам наука.
Какая наука — он не сказал, и я не спросил.
Уже в дверях Шабанов сказал мне в спину:
— Капитан. Раненых своих навестить не успеете. Гать до вечера, а списки эвакуации в полку.
— Знаю, господин полковник.
Сапоги держались всю дорогу, хотя подмётки уже отходили.
Вечером я сидел в избе полковой канцелярии, при последней свече, и писал вечернее донесение.
Заголовок я вывел по строке приказа: «участок капитана Сиверцева». Чужую опечатку, своей рукой, не останавливаясь. Бумага должна сходиться с бумагой, а не с тем, как правильно.
Внизу подписался: капитан Северцев.
Две фамилии стояли в одном листе, обе моей рукой, и никто в целой армии не заметил бы тут ничего, стоящего внимания.
Запаса должно было хватить на несколько суток.
Про воду в донесении стояла одна строка, и больше про неё писать было нечего: вода заняла оба окопа, нашу низину и его ходы, и держала теперь всё, что мы с ним не поделили, одна.
Туров зашёл перед сном — доложить, что ведомости на возврат имущества готовы, и остался стоять у двери.
— Рука? — спросил я.
— Пальцы пошли. — Он пошевелил ими у свечи, как показывают фокус. — Писать не пишут, но держат.
— Держать пока и надо.
В десятом часу в дверь постучал полковой адъютант и передал полевую записку.
Записка была короткая: капитану Северцеву прибыть завтра к десяти часам в штаб армии. Подпись стояла не Шабанова — выше.
Зачем — в записке не было. Что дальше — тоже.
Я прочёл её один раз и убрал за обшлаг.
На сборы ушло несколько минут.
Я перевернул листок и написал на обороте: «Буду к десяти». Отдал адъютанту и спросил единственное, что имело значение до утра:
— Гать проезжая?
— Вода, господин капитан. Пешком пройдёте.
Я разбудил Турова, передал ему донесения и ключ от ящика с бумагами, велел сдать всё по описи, если до полудня не вернусь и не пришлю записки.
— А вы вернётесь? — спросил он просто, как спрашивают о расписании.
— Не знаю. Записка без «зачем».
— Без «зачем» плохих записок не пишут, — сказал он. — Плохие пишут подробно.
Я не стал разбирать, прав он или нет.
До света оставалось несколько часов, и почти всё это время я проспал.
Глава 13
Два представления
Штаб снимался с места.
Из обоих домов выносили ящики, и выносили не спеша, как выносят то, что складывали полтора месяца.
В комнатах со стен были сняты карты, и на местах, где они висели, остались светлые прямоугольники — обои под ними не выгорели. По этим прямоугольникам можно было прочесть всю операцию: где висела большая, где две поменьше, где узкая длинная полоса участка, из-за которой в феврале ломали копья.
Стульев уже не было, поэтому садиться было некуда.
Разговор занял несколько минут.
— Пришли. Хорошо. — Он вынул из папки один лист. — Читайте здесь, я вам его не отдам, покуда не распишетесь.
Я прочёл, стоя у подоконника, потому что подоконник был единственной ровной поверхностью на весь коридор.
Он изложил дело коротко, в нескольких абзацах.
Первым — отчислить от должности командира сводного батальона.
Вторым — назначить начальником особой команды для опытной разработки способов атаки укреплённой позиции, с правами командира отдельной части.
Третьим — отправить в распоряжение штаба главнокомандующего армиями Юго-Западного фронта.
Я прочёл лист дважды и на второй раз искал уже не то, что в нём есть.
Я искал то, чего в нём нет. Несколько дней назад этот участок считали спокойным, но в этом листе такой формулы не было.
Он повторил вопрос, будто первого ответа не услышал.
— Расписались?
— Ещё нет.
— Так расписывайтесь, капитан. У меня в двенадцать увозят стол.
Я расписался, и он спрятал лист обратно в папку, и вынул оттуда другой — выписку, которую и отдал.
— Оригинал пойдёт по команде. Вам — это. И литер. Явиться к пятнадцатому.
— Пятнадцатое — это с дорогой?
— Пятнадцатое — это пятнадцатое. Дорога ваша забота.
Запаса должно было хватить на несколько дней.
— Что даёт мне третий параграф на деле? — спросил я. — Кроме дороги.
Шабанов на секунду задумался, соображая, много ли времени у него на объяснение, и решил, что нисколько.
— Печать. Своё хозяйство. Требования подавать прямо, минуя полк. Аттестации и представления на своих людей подписывать самому. — Он помолчал. — Чина не даёт. Вы капитан и останетесь капитаном, старшинство ноябрьское.
— Я не спрашивал про чин.
— Все спрашивают. Даже те, кто не спрашивал.
Про представления он сказал в дверях, уже отвернувшись, и сказал тем тоном, каким сообщают о деле, вышедшем из рук.
Листы отправили недавно и ответа ещё не получили. В двух графах стояли разные числа, и оба назывались наличным составом. Фамилия рядом была написана верно. Ту, другую, писарь выдумал только для рубежа.
— Не смотрите так на журнал, — сказал Шабанов. — Пойдёт отсюда, а служить будете там. Бумага дороги не любит.
До полудня я успел обойти всё, что следовало увидеть.
Германец на соседнем направлении второй день ходит на участки, оставленные нами в марте, и берёт их обратно поодиночке, малыми силами и без спешки.
Оттуда, откуда мы ушли, он выходит и занимает.
Оттуда, откуда мы не ушли, он ушёл сам.
К полку я вернулся в сумерки, и Сотников вышел ко мне сам, застёгиваясь на ходу, потому что спал он в это время суток, а не ночью, как все прочие.
Я показал ему лист.
Документ занимал целый лист и объяснял то, что на месте было видно сразу.
— Особая команда, — сказал он. — Штата у неё, разумеется, нет.
— Нет.
— Стало быть, вам будут давать по мере возможности.
— В бумаге этого не написано.
Он посмотрел на меня, и в лице у него шевельнулось что-то похожее на интерес, чего я за эти дни не видел ни разу.
— Тогда это первая бумага за войну, в которой я такого не читал.
Ковтуна я нашёл у кухни; половина лица у него сошла, и говорил он теперь почти чисто. Фельдшеру он, как я и полагал, не показался.
— Оставаться вам тут, — сказал я. — До распоряжения.
— До какого, ваше благородие?
— До моего. Когда у меня будет, чем вас затребовать, я вас затребую.
Он подумал над этим дольше, чем такая простая вещь того стоила, и ответил не про себя, а про дело, как отвечал всегда.
