Прапорщик 1914: Перед прорывом (СИ) - Градов Константин
Состав тронулся в седьмом часу.
Лязг сцепки прокатился от паровоза к хвосту одной длинной волной, и по этой волне было слышно, какой он длины.
Шли медленно. По всему перегону стояли предупреждения.
Зотов спал. Лыков сидел в дверях, свесив ноги, и смотрел на воду.
За открытой дверью теплушки пошли назад вешки, воткнутые в воду по обе стороны насыпи.
Глава 14
Дают все
Первое, что переменилось, — звук под ногой.
Сапог не чавкнул, а издал глухой стук.
Мы приехали пятнадцатого апреля, в срок и без запаса. Всю весну здесь что-нибудь строили, переносили или начинали заново, и во дворе канцелярии лежали ошкуренные жерди, которых никто не сторожил.
Табличка у входа была на трёх языках и осталась от прежнего хозяина: её не сняли, а прибили ниже вторую, писанную от руки.
Канцелярия корпусного тыла помещалась в доме с земляным полом и работала во дворе, под навесом, потому что в доме было жарко.
Никто не спросил, кто я такой.
Я привык, что всякое прибытие начинается с недоверия: кто, откуда, по какой бумаге, и почему вас никто не ждал. Здесь меня ждали по расписанию, составленному людьми, которых я в глаза не видел и которые не видели меня.
Спросили фамилию, посмотрели в книгу, нашли и выложили передо мной два предмета.
Первым была печатная табличка утверждённого расписания, в две колонки, где против каждой строки стояла должность, а против должности — число.
Я читал её стоя, и читал долго.
Расписание делило сутки на смены: работа, подноска, отдых и проверка. По полному расписанию полагалось двести пятьдесят человек.
Я прочёл табличку ещё раз, сверху вниз, и на второй раз считал уже не людей, а то, чего в этих строках нет: ни оговорки о том, что перечисленное отпускается по возможности, ни слова о том, что оно даётся временно и до миновения надобности, ни отсылки к чьему-либо усмотрению.
Против этих двухсот пятидесяти налицо было четверо, считая меня.
Вторым предметом была печать: медный кружок на деревянной ручке, в холстине, и при нём палочка сургуча. Чиновник по расписанию подвинул её ко мне и сказал единственное, что сказал за всё утро:
— Распишитесь в получении. Она у вас одна.
Некомплект.
Некомплект считают от штата. Покуда штата нет, нет и некомплекта, а стало быть, нечего и требовать: всё, что ты получаешь, ты получаешь милостью, а всё, чего не получил, ты просто не выпросил. Теперь между двумя колонками стояла разница, и разницу эту надлежало восполнять законным порядком.
Требование на людей принимали не здесь, а в землянке за огородами, у писаря учётного отделения. Землянку эту устроили давно и с тех пор переделывали не раз: накат лежал в три ряда, а лестница была вырезана в глине и обшита доской.
Я вынул требование, разгладил ладонью по столу — оно слежалось вчетверо и не хотело расправляться— и подал в графу.
Первой строкой стоял Ковтун: шахтёр, крепление.
Ниже шли те, кого я успел переписать своей рукой из книжки Михеева. Список он показал весь. Переписать дал не весь. Что осталось у него в книжке, я знал сам — и знал, что теперь не спрошу.
Писарь пересчитал строки. Считал он молча, и, покуда считал, слышно было, как за много вёрст работает артиллерия: до передовой отсюда было далеко, но слышно её было отчётливо и ровно, без перерывов. Потом он поставил входящий номер и придвинул сургуч.
Я расписался и приложил печать.
Потом расписался ещё раз, на втором листе, и приложил её же.
С этого дня под всякой строкой, которую я подавал, стояла одна подпись и один оттиск, и делить их было не с кем: части, которая могла бы разделить со мной спрос, покуда не существовало.
Зотов принял свою строку в расписании без всякого удовольствия.
— Стало быть, я теперь должность, ваше благородие.
— Начальник пулемётной части, — сказал я. — Так в табличке.
— Прежде я был при вас, — сказал он и переложил соломинку на другой край стола. — А должность — она что: должность можно и переменить.
Вечером я поднялся на гребень за местечком, к ветряку, — посмотреть.
На гребне уже сидел чужой наблюдатель — при трубе, с журналом на коленях. Место у перекладины было занято, и он подвинулся не сразу, а сперва дописал строку. Я стоял и ждал у собственного первого взгляда в очереди.
Потом посмотрел.
На юг лежал хлеб. Зелёный, ровный, уже поднявшийся над землёй. За хлебом стояли целые деревни с целыми крышами, и над крышами шёл дым, и дым был печной.
Войны на местности не было видно.
Ни воронки, ни свежего отвала, ни плешин, где не растёт трава. Читать было нечего.
Хлеб был озимый, посеянный прошлой осенью, при войне и под войну, кем-то, кто рассчитывал дожить до жатвы и, по всей видимости, доживал.
Ночевали мы в хате, у хозяйки, которая взяла деньги и пересчитала их при мне. Считала она медленно, губами, и была при этом совершенно спокойна.
Я проснулся в свой час, во втором, оттого что было тихо.
Шестнадцатого нам стали давать.
Кухни стояли неподалёку, за обратным скатом, и в полдень от них потянуло варевом — не когда достанут и не когда подвезут, а в полдень, потому что так стояло в расписании.
Ножницы выдавали ящиками. Ящиков было немного, и все разных образцов.
Приёмщик спросил одно: сколько подвод.
Подвод у меня не было.
Ленты принесли не все, что значились по ведомости; приёмщик вычеркнул недостающее и сказал, что доберут.
Лыков стоял перед штабелем и держал ящик на руках.
— Куда нести-то? — спросил он наконец.
Нести было некуда.
Он поставил ящик обратно. Потом снял и поставил рядом второй.
— Ваше благородие. А расписываться?
— Нет.
Он подумал.
— И за эти не надо?
— И за эти.
Я впервые за войну считал излишек: ящики гранат и ножниц, связки лопат, мешки, колья, катушки провода. Не хватало рук.
Под сапёрное имущество нужны были сапёры, под машины — расчёты, под ящики — подводы, а подводы полагались по расписанию тому, кого по расписанию покуда не существовало.
Зотов принимал машины иначе, чем принимал их всегда. Прежде он брал, что дадут, и молчал. Теперь он обошёл все, что стояли на брезенте, открыл каждую и одну отставил.
— Эта, — сказал он про пятую. — Эту не возьму.
Остальные машины распределили между готовыми площадками и запасной.
Тяжёлого нам не дали.
Приёмщик сказал это между делом, вписывая строку: тяжёлых орудий не отпускают никому, их в корпусе самих некомплект, и траншейных дают по норме на расписание, а сверх нормы просить некого.
— Стало быть, — сказал он, — берите, чего много.
Много было того, что человек может унести в руках.
Семнадцатого, до света, за мной приехали, и я увидел наконец позицию, к которой меня привезли.
Смотрели её с вышки, поставленной в тылу, за гребнем, в роще. На вышке была стереотруба, и смотреть в неё полагалось днём, сидя, в тени, вполголоса переговариваясь с наблюдателем.
Полгода всякий мой взгляд на германскую линию стоил ночи, ползка и, случалось, человека. Здесь за него не платили ничем. Сиди, поворачивай винт, записывай.
Наблюдатель довернул трубу, внёс несколько поправок в журнал и уступил мне окуляры.
Колья у них были вбиты по шнуру. Ряд к ряду, ровно, с одинаковым выносом, и по этой ровности читалось, что ставили их днём и не торопясь. Под Нарочью германец вдавливал кол плечом, без молотка, ночью, и колья стояли вкривь. Эти стояли с прошлой осени.
Проволока шла не в один пояс, а в несколько, и поясов было столько, что я сбился и стал считать по рядам кольев, и по рядам вышло больше, чем я считал когда-нибудь.
Козырьки над бойницами были обшиты досками — свежими, тёсаными, явно от разобранного строения; в глубине белела усадьба без крыши.
Так ставят по чертежу, зная, что будешь тут зимовать ещё раз.
В тылу у них была дорожка, посыпанная песком.
