Прапорщик 1914: Перед прорывом (СИ) - Градов Константин
Дорожку эту я разглядывал дольше всего. Песок возят туда, где ходят каждый день и хотят ходить не по грязи.
Дальше начиналось то, чего с вышки не видно вовсе, и об этом сказал мне наблюдатель, не отрываясь от трубы. Подвоз у них шёл кружным путём, на несколько вёрст длиннее прямого: прямой простреливался, и они его не трогали, а возили в объезд, каждый день, всю зиму. А ещё дальше, за их тылом, в лесу, работала лесопилка, и дым от неё видели с осени.
Оборона, при которой можно держать лесопилку.
Наблюдатель занёс в журнал очередную строку. В строке стояло: спокойно.
Всё, что я брал за эту войну, помещалось на глубину одного броска. Тут глубина мерилась не бросками, а вёрстами, и вторая полоса, и третья, если она была, лежали за горбом земли, и увидеть их с этой вышки было нельзя ни в какую трубу.
Кроме журнала, наблюдатель держал при себе разграфлённый лист, на котором позиция была разбита на квадраты, и в каждом квадрате стояли значки — свои для пулемётного гнезда, свои для наблюдательного пункта, свои для места, откуда третьего дня видели дым от кухни, — и лист этот, судя по обтрёпанным углам и по трём разным почеркам на нём, вёлся не им одним и не первый месяц.
После полудня мы пошли смотреть ногами.
Пошли не ползком с самого начала, а сперва полем, в хлебах, потом согнувшись — чужой сапой, начатой без меня и до меня, доведённой шагов на полтораста вперёд, с нишами через равные промежутки, из которых обшиты досками были не все. Последние сажени всё-таки ползли.
Земля здесь была сухая.
Штабс-капитан Корнев, принимавший от корпуса инженерную работу, вынул из отвала ком, помял и раскрошил его между пальцами.
— Стоит, — сказал он. — По сухому сыплется, а стоит. Крепи не ставим вовсе.
— Совсем?
— На эту глубину — совсем. За ночь тут берут столько, сколько у вас за трое.
Я подумал про Ковтуна, который сидел под Нарочью и ждал, покуда я его затребую.
Половина от его навыков здесь была не нужна.
Тут же, в сапе, Корнев с унтером заспорили, куда девать отвал: унтер хотел таскать его назад, за гребень, Корнев считал, что назад никто не потащит и надо крыть травой на месте. Спорили долго, хотя решение было простым и вышло само собой: крыть на месте, а чего не успеют — таскать.
Два раза по нас положили. Оба раза с недолётом, по свежей земле, и оба раза я лежал лицом в пыль, и пыль набивалась в зубы и в нос.
И новый закон места я узнал в тот же день, не из чужих слов, а глазами: отвал здесь не темнеет.
На севере свежая земля была чёрная и мокрая, и её было видно ровно до первого дождя. Здесь она белела на солнце, и белела долго, и всякая сажень, вынутая ночью, к полудню стояла на виду у всякого, кто смотрит.
Сапёрный унтер Корнева сказал ещё одну вещь, между делом, не мне, а своему же:
— Проход тут не режут. Рвут.
Минёры назвали свою норму, и выполнить её теми, кто уже был налицо, было невозможно. Я не стал спорить и записал.
Свиридов, командовавший батареей, к которой нас пристегнули, обещал столько снарядов, сколько позволял его запас, и, называя это, смотрел не на меня, а в свою книжку.
Рогатки были готовы и лежали в ходу, и места для них были отмечены номерами. Заграждение шло несколькими рядами и занимало широкую полосу перед ходом.
В том же ходу, у поворота, стоял прислонённый к стенке щит из двойного плетня, набитый землёй, — такие ставят на ночь поперёк готового участка, чтобы с той стороны не увидели, что за ним копают дальше, а утром убирают и уносят; щит был не новый, обшарпанный по кромке, и таких же щитов, судя по следам в глине, тут перетаскивали не первую неделю.
Обратно шли уже в сумерках, и сумерки эти кончились скорее, чем я успел рассчитать.
Тёмного времени тут было часов восемь.
Под Нарочью я располагал двенадцатью и укладывался в них впритык: подход, резка, дело, отход, вынос. Восемь часов мой порядок не вмещали никак. Его надо было либо ломать надвое, на две ночи, либо укорачивать расстояние землёй — то есть тем самым сближением, которое здесь вели без меня уже месяц.
Полковник Арсеньев принял меня назавтра, восемнадцатого, пополудни, у стола под навесом.
За навесом работал учебный городок: чужие люди били колья, размечая по шнуру чужую позицию, и по «германскому» окопу кто-то ходил в полный рост и курил, сидя на бруствере.
Арсеньев был выспан.
Это я отметил прежде всего прочего, потому что за полтора месяца выспанных штабных мне не попадалось. Он не тёр глаз, не курил и никуда не спешил.
Первое, что он сказал, было не про меня.
— По вашему участку в двух ведомостях стоят разные итоги, — сказал он и положил передо мной лист. — Одни цифры сходятся с довольствием, другие нет. Чьи сходятся?
— Мои.
Он кивнул и подождал.
Я не спросил, откуда они у него. Спрашивать было незачем: бумагу я сдал под входящий номер, и она пошла туда, куда её пустили, без меня и без моего спроса.
— Тогда я знаю, зачем вас просили, — сказал он.
Просили, оказалось, не человека с выдумкой. Выдумщиков на фронте хватало своих. Просили того единственного, кто прислал счёт, сходящийся с довольствием, и умеет свести в одну работу людей разных ремёсел.
Ни слова похвалы при этом сказано не было.
Потом он положил передо мной фотографию. Снята она была с аэроплана: та самая позиция, которую я накануне разбирал в трубу по кустику, лежала на ней вся сразу и целиком — с проволокой, ходами и песчаной дорожкой.
Я спросил не про то, что на ней.
— Когда снято?
Арсеньев поднял глаза и посмотрел на меня наконец с чем-то, кроме служебного внимания.
— Восьмого. В шестом часу пополудни, потому и тени. — Он перевернул картон: на обороте стояли число и час, писанные от руки. — Правильно спросили. Половина приезжающих спрашивает, где тут пулемёты.
Дальше он взял линейку — деревянную, треснувшую вдоль, — положил её на снимок и придержал пальцем.
— Вот ваш участок, — сказал он и провёл. — А вот участок корпуса.
Первое поместилось между двумя ногтями. Второе на снимке не поместилось вовсе, и он повёл линейкой дальше, за край картона, по столу, и остановил её у чернильницы.
— Из скольких человек? — спросил он.
— Из прежней команды осталось немного, — сказал я. — Остальных дадут по расписанию.
— Я не про вашу команду. На сколько людей рассчитан весь порядок, который вы здесь ставите?
Я молчал.
За навесом на учебной позиции стало на минуту тихо: там меняли смену, и работало на ней столько людей, сколько на ней помещалось, а остальные ждали своей очереди у кольев. Через несколько минут движение снова пошло.
— Не считали, — сказал он. Не спросил. Сказал.
— Не считал.
Мой счёт шёл на десятки, счёт корпуса — на тысячи, и вся эта масса существовала для меня покуда только на бумаге и где-то за горизонтом.
Арсеньев не стал ждать ответа и не стал объяснять. Он придвинул рабочую ведомость — разграфлённую, со строками, и моя команда шла в ней между двумя другими такими же: то же назначение, другие фамилии. На фронте готовили не один такой порядок.
Против моей строки, в графе «недостающее», стоял прочерк.
— Заполните, — сказал он.
Я взял перо.
Год я умел заполнять эту графу с закрытыми глазами. Мне не хватало людей, гранат, ножниц, времени, снарядов, права, бумаги, воды. Всю зиму и всю весну я жил тем, что перечислял недостающее.
Я подержал перо над графой и положил обратно.
Вписывать было нечего.
Люди — по расписанию. Гранаты — ящиками. Ножницы — ящиками. Провод, лопаты, скобы. Сапёры даны. Машины выбраны своей рукой.
Не хватало срока. Но срок в графу «недостающее» не вписывают.
Арсеньев ничего на это не сказал. Он взял клочок бумаги, придвинул его к себе и стал считать. Линейку он при этом отложил в сторону, трещиной вверх, и больше её не трогал.
Считал он долго и всё равно написал число не сразу и с нажимом. Потом зачеркнул его и надписал сверху другое, больше прежнего.
