Прапорщик 1914: Перед прорывом (СИ) - Градов Константин
— Хорошо, — сказал он. — Числа я вам сегодня не назову.
— Мне нужно знать порядок работ.
— Порядок — знайте. Числа — не назову, покуда не пересчитаю.
Вечером Корнев нагнал меня уже в темноте, у поворота на местечко, и спросил единственное, что имело значение до утра.
— Что ставить вам в расписание работ? Урок на ночь.
Я сказал, сколько саженей мне нужно.
Он посчитал в уме и ответил не сразу.
— Грунт вам столько даст. Ночь не даст.
— Знаю.
Он помолчал, глядя под ноги.
— А сколько у вас ночей?
Я не ответил, потому что числа мне не назвали.
Глава 15
По ремеслу
Расписание висело на щите у входа в городок, но меня в нём не было.
Щит врыли основательно, в два столба, под козырёк из горбыля. По доске мелом, поверх стёртого, стояли часы. С шести до десяти — пехотный полк. С десяти до двух — стрелки. С двух до шести — сапёрная рота на работах.
Ночь в расписании не значилась.
Ночью на место обучения приходило рытье.
Мне пришлось прочитать доску дважды. На второй раз стало понятно, отчего Корнев не дождался ответа. Он спросил, сколько у меня ночей. Нет смысла ждать, когда ответ — это ноль.
Городком распоряжался корпус, а на месте — заведующий занятиями, штабс-капитан из ополченцев, немолодой, вежливый, с меткой писаря: чернильным пятном на среднем пальце. Он выслушал меня стоя.
— Часы разобраны до конца мая. Все.
— Мне нужны ночные.
— Ночные отданы работам. Он ещё не дорыт.
Я спросил, что у него не разобрано.
Не разобран был дальний конец: два колена хода, обозначенных кольями, без проволоки, без бруствера, с непрорытой серединой. Его не брали, потому что проходить там было нечего.
— Беру.
— Он не готов.
— Дороем.
Дальний конец он отдал мне в полное распоряжение и без часов: там нечего было делить. Часы делили на общем городке, где стоял готовый профиль с проволокой, и туда меня в тот день не пускали вовсе.
Штабс-капитан переспросил про людей. По расписанию у меня значилось двести пятьдесят.
— Будут, — сказал я.
Потом я предложил то, чего он не просил.
После всякой ходки макет разбивают. Валят колья, рвут проволоку, обрушивают бровку, растаскивают доски на подстилку. Наряда на починку по расписанию не положено никому, и оттого чинят кое-как и не всякий раз. Я брал починку на себя — за всеми, кто пройдёт до меня и после.
За это просил два часа темноты через ночь.
От долго считал, будто пытался понять в чем моя выгода.
— Через ночь. С одиннадцати до часу. Больше не дам.
Чужие оказлись на месте раньше, чем свои.
По наряду корпуса четыре части должны были выделить мне сто двадцать нижних чинов по ремёслам. Они шли неделю, партиями по двадцать и по сорок, с разных сторон, с проводниками и без. Пришло сто тринадцать.
Семерых не дали. Отписались одинаково, слово в слово: людей означенных ремёсел в части не состоит.
Я раскладывал их сам, с листа, по столбцам собственного требования, и первые дни это сходилось красиво.
Кузнецы и слесари — Зотову, под четыре машины, под запасные стволы и починку. Землекопы, шахтёры, колодезники — на грунт. Охотники, лесные объездчики, звероловы — в наблюдение и связь. Пастухи, ходоки, обозные — в подноску и в посыльные.
Самой большой проблемой стал некомплект сапёров.
Сапёры у меня были — и не мои. Корнев давал своих на работы, они приходили с уроком и уходили с уроком, они ставили мне профиль и уносили с собой то, что умели. Свои же, штатные, стояли в табличке пустой строкой. Из всех ремёсел моего требования сапёрное оказалось самым редким, и никакая часть корпуса не отдавала его добром.
Двадцать четвёртого приехал Белецкий.
Он остался тогда на прежней полосе при своей части — на нарочский участок я его не брал, там мне хватило троих, — и за пять недель между нами не прошло ни одной бумаги. Он привёз предписание, чемодан и книжку в коленкоре и, не поставив чемодана, спросил:
— Партия у меня какая?
— Вторая.
— А если я выбуду?
— Назовёте себе замену сегодня. Не помощника. Замену.
Белецкий вынул книжку и записал. Потом прочёл записанное вслух, слово в слово, ровным голосом, заверяя написанное самому себе.
За два дня до эшелона курьер привёз списки выделенной роты.
Строевой список я просмотрел, а приложение прочёл до конца. В приложении шла хозяйственная часть, восемнадцать человек по штату, шестнадцать налицо, и восьмым сверху стояла фамилия, которой я туда не вписывал.
Еремеев.
В бумаге он стоял фамилией, а в голове у меня был Ерошкой, нестроевым при кухне, и не разговаривал со мной с той ночи, когда его взвод сел в сухой ход и шестеро из этого хода не вышли.
Я подержал перо над строкой.
Потом поставил ей номер, как всем прочим, и перешёл к следующей.
Эшелон пришёл двадцать седьмого, в третьем часу пополудни, и первым с него сошёл не человек, а промер.
Дёгтев ушёл в городок прежде, чем успели вывести из вагона лошадей, и вернулся к вечеру с листом, исписанным в два столбца его крупной стоячей рукой, и подал мне этот лист так же, как подавал табличку молча, углом вперёд, чтобы я взял с той стороны, с которой удобно читать.
В листе стояло: от начала первого колена до поворота сорок одна сажень, от поворота до ниши двенадцать, козырьков поставлено четыре, а надобно двадцать девять, досок в наличии на семь, и ход по всей длине глубиною в грудь, а местами и по пояс.
— Он не дорыт, — сказал я.
— Он не дорыт, ваше благородие, — согласился Дёгтев и поглядел мне в переносицу. — Он и не будет дорыт. Его так и мерили.
Новую он начал в тот же вечер при фонаре, разграфив её по собственному промеру, и первую копию с неё сняли к утру и отдали Турову под первую партию.
Михеев приехал тем же эшелоном и встал у стола с двумя бумагами в руках, и начал он с числа.
По эшелонному списку значилось девяносто, налицо было — восемьдесят девять: одного шахтёра сняли ещё на узловой в сапёрнуюминную роту по требованию, работы, потому что строка в его послужном стояла та же самая — шахтёр, — а требование у минёров было подано раньше моего.
Про то, что осталось у Ольшанского, он сказал ровно и не глядя на меня: полурота без фельдфебеля, восемьсот двенадцать было при тысяче восьмидесяти восьми, теперь семьсот двадцать три, ротных писарей двое, и из них один слепнет.
Списка ремёсел он мне так и не отдал. Он приехал сам и привёз его с собою, и в первый же вечер сел переписывать начисто в новую книжку в чёрной клеёнке, потому что батальонное осталось при батальоне, а это была уже другая часть.
На второй странице он поднял голову и сказал, что на чужих у него нет ничего.
— На каких чужих?
— На всех ста тринадцати. Я второй столбец на той полосе заводил, год назад, руками собирал, по одному человеку. А тут мне дали бумагу.
Бумагу он проверял бумагой, а не человеком: он клал послужной список рядом с приёмным формулярным и водил по обоим сразу, сличая уезд, год призыва, льготу и то, что человек показал о себе при поступлении, — и выходило, что кузнец родом из уезда, где кузниц две на волость и обе при церкви; что, слесарь на вопрос о своей мастерской называет город, а улицу назвать не может; что мельник записан мельником по отцу.
Он никого не звал и ни о чём не спрашивал. Он читал.
К третьему вечеру он положил передо мною цифру: из ста тринадцати ремесло стоит верно у семидесяти четырёх.
— А прочие?
— А прочие, ваше благородие, солдаты. Просто солдаты. Их писарь вписал с их же слов, а слова были сказаны в четырнадцатом году, когда всякому хотелось быть при деле, а не в строю.
Сорока объявился раньше, чем я его увидел: голос его шёл из-за угла хаты, от колодца, и говорил он месту, в которое его привезли.
— И хлеб стои́т, и крыша целая, и баба с бочкой. Ты гляди, братцы, куда нас завезли. Тут, стало быть, и помирать неловко будет: грязи нету, а без грязи какая же война.
