Прапорщик 1914: Перед прорывом (СИ) - Градов Константин

Он вышел из-за угла, вытирая усы, и трубку держал в кулаке чашкой внутрь, по старой привычке носить огонь незаметно. До немца отсюда стояло сорок вёрст.

Городок я прошёл сам на другое утро, до жары и первые полчаса шёл и радовался, потому что размечен он был точно: линии, изломы, вынос кольев, расстояния между рядами, отсечка в тыл, гнездо под машину на изгибе — всё стояло на своих местах и стояло так уверенно, как стоит работа, сделанная по хорошей бумаге.

Потом я спрыгнул в ход.

Ход был мне по грудь, а дальше, у поворота, по пояс; бруствер лежал в две ладони, ступени в стенке не было вовсе, козырьков стояло четыре на всё колено, ниша под машину была обозначена вешкой, и ладонь моя, брошенная на бровку, легла не над головою, а на уровне груди.

Я прошёл коленом до конца и вылез сам, без чужой руки, и в этом было всё дело: из настоящего германского хода человек так не вылезает.

Сверху сходилось всё, снизу не сходилось ничего и тот, кто размечал этот городок, знал ширину, повороты и расстояния между рядами и не знал одного — глубины; и я стоял в чужом мелком ходу и думал, что размечали его, похоже, по такому же листу, какой лежал у меня в картоне, увеличенному, наклеенному и подписанному с оборота часом съёмки, потому что с высоты видно, где идёт окоп, и не видно, какой он в рост.

Людей учили плану. Учить надо было окопу.

Урок на ночь я поставил поэтому не ходкой, а землёй, и всю ночь на двадцать девятое мы городок не проходили, а рыли: доводили ход до полного профиля, резали ступень, ставили козырьки из горбыля, врубали нишу и обкладывали её изнутри.

Список Михеева выплачивался тут же и молча — не смотром и не опросом, а тем, кто где встал: землекопы и шахтёры пошли на грунт, плотники на козырьки, кузнец правил скобы у костра, колодезники брались за отвес, — и двое, записанные шахтёрами, к полуночи выдали себя тем, как держали лопату, Михеев, видя это, лишь сделал у себя пометку карандашои.

Сухая земля оказалась громкой.

Под Нарочью глина висела на полотне комом и работала бесшумно, и вся наука тишины, которую мы вывели из воды за две зимы, была наукою мокрой; здесь же земля не липла — она сыпалась с лопаты, шуршала по откосу, отвал катился и осыпался сам собою, лопата звенела на всяком камешке, и люди, выученные работать по грязи, гремели тут, как обоз по мостовой.

Ковтун и Гнездилов пришли двадцать восьмого вечером, отдельной командой, вдвоём, с проходным свидетельством на обоих, и Ковтун, поставив мешок, спросил про землю.

— Земля какая?

— Сухая. Лёсс.

— Отвал куда кладёте?

— Наверх, вдоль бровки.

Ковтун помолчал и переступил с ноги на ногу.

— А крепим чем?

Ответил не я: ответил стоявший рядом сапёрный унтер Корнева, ответил охотно и правильно, потому что это был здешний закон, объявленный мне самим Корневым две недели назад и никем с той поры не оспоренный.

— По сухому сыплется, а стои́т. Крепи не ставим вовсе. Тут за всю весну ни одного обвала.

Ковтун поглядел на отвал, потом на меня.

Я его не спросил.

И он ничего не сказал, отнёс мешок и ушёл к землекопам.

Последними, двадцать восьмого в ночь, пришли шестеро из запасного батальона — специалисты, высланные отдельною командой по требованию на ремёсла: два колодезника, коновал, телефонист, кузнец и охотник-промысловик, — и сдавали мне их по описи, как сдают всякое казённое имущество, с именным списком команды, аттестатом на довольствие по такое-то число и росписью принимающего.

Писарь читал по бумаге.

— Шадрин Егор Прокофьев, Енисейской губернии, Канского уезда, призыва четырнадцатого года. Ремесло: охотник-промысловик, проводник.

Фамилии этой я не слышал никогда.

Десять месяцев он ходил у меня передним по льду, по бурелому и по чужому лесу, вытаскивал заблудившийся дозор и разбирал под перемётом четырёхдневный след, — и всё это время он был Сибиряк, и никакого другого имени у него в моей голове не завелось, потому что имя лежало в бумаге, а в бумагу я не смотрел.

Он стоял и слушал, как его передают из рук в руки. Похудел; стоял ровно, но берёг правый бок — не рукою, а тем, как ставил ногу.

Расписавшись, я спросил про ремесло.

— По ремеслу как вышел?

— По ремеслу и вышел, ваше благородие. Читали на поверке: кому охотник-промысловик, проводник, следопыт — шаг вперёд. Я и вышел.

— Знал, куда?

— Не знал. Кабы знал, вперёд бы не выходил, а бегом бы побежал.

И добавил, не переменив голоса, тем же служебным порядком, каким докладывал:

— Свидимся, я говорил. К весне.

В тот же вечер почтарь передал мне обратную открытку с отметкой полевой почты: новый адрес дошёл и записан верно. Я разобрал печать, сложил открытку вчетверо и убрал.

Двадцать девятого в полдень, на своём конце, мы в первый раз пошли всем разом.

До того ходили по очереди. Так учат везде. Сперва проход. Потом гренадеры. Потом закрепление. Каждый видит своё.

Порядок мой был один. То, что в деле идёт вместе, должно вместе и учиться.

Первая партия Турова — по бровке, к дальнему колену. Вторая, Белецкого, — в ход. Наблюдатель и двое телефонистов — с первой волной, с катушкой. Землекопы внизу дорезали профиль.

Сорок человек по бровке. Ещё сорок в ходу, партией Белецкого. Восемнадцать землекопов под ними.

Один участок. Одна минута.

Четыре минуты шло хорошо.

Ковтун стоял внизу. У стенки, подрезанной с вечера.

Он поглядел вверх. Потом под ноги.

Из-под верхнего слоя пошло мелким. Тонкой струйкой. Ровно, без перерыва.

Так сыплется, когда наверху прибавили веса.

Он крикнул своё.

— Готово!

В забое это слово значит одно. Уходи. Сейчас сядет.

Наверху, у ближнего конца, шёл Тарабрин. Унтер, головное отделение первой партии. Взят по наряду из чужого полка. Гренадер.

Туров был на дальнем конце колена, за поворотом, и оттуда бровки не видел.

У гренадера «готово» значит другое. Партия на месте. Начинай.

Тарабрин поднял руку.

Сорок человек шагнули разом.

Ковтун крикнул второй раз. Прямо, словами.

— Уходи! Пошла!

Не остановились.

Не остановились потому, что я сам их этому выучил. Год я вбивал одно. На голос не оборачиваться. На крик не ложиться. Отход и остановка — только по условию.

Крикнуть в бою может всякий. И всякий крикнет своё.

Одно чужое слово их пустило. Другое чужое слово не смогло остановить.

Гнездилов стоял ниже всех.

Он не спросил. Он никогда не спрашивал.

У самой стенки копали двое новых. Спиной к ней. Те, что держали лопату не так.

Мелкого они не видели. А увидели бы — не знали бы, что оно значит.

Гнездилов пошёл вдоль стенки.

Толкнул Загорулько в грудь. Обеими руками. От себя.

Второго достать не успел.

Стенка не упала. Стенка села.

Она пошла вниз пластом. Всей длиной сразу. Вместе с отвалом, лежавшим поверху.

Звук вышел короткий и мягкий. Страшного в нём не было ничего.

Наверху осело на полшага. Двое сверху съехали вниз на ногах.

Внизу не стало видно троих.

Загорулько вырыли сразу. Его завалило по грудь.

Второго звали Присяжнюк. Его нашли по сапогу. Вынули за минуту. Доской переломило ключицу.

Гнездилова не нашли совсем.

Копали руками. Лопатой было нельзя.

Ковтун лёг на живот. Он не выбрасывал землю, а разбирал её. Коротко, от себя, ладонями. И говорил при этом ровно, на счёт.

Его слушались все, и Туров в том числе.

— Тише берите. Тише. Тут не яма, тут пласт. Дёрнешь — сядет ещё.

Голову откопали на пятой минуте.

Он дышал. Рот был полон. Глаза закрыты. Лицо серое.

Дальше пошло медленно. Плечи вынули. Грудь держало. Тянуть было нельзя.

Вынули на двенадцатой.

Правую ногу раздавило ниже колена. Она лежала не так, как лежит нога. Рёбра слева ходили под рукой.

Он был жив. Дышал коротко и часто. Один раз, пока несли, открыл глаза и посмотрел мимо всех.