Патриот. Смута. Том 19 (СИ) - Колдаев Евгений Андреевич

Так что задержка с переходом в православие для него была связана больше с вопросом, а достоин ли он, справится ли, а не с тем, его ли эта вера и может ли он отринуть старую. От прошлого он отступил, когда уехал из Франции, когда дал обет служить только за деньги. Но треснуло это убеждение при знакомстве с Игорем Васильевичем. Треснуло так, что сейчас уже и не осталось ничего.

— Да. Я готов. Коли дашь добро свое, поеду к патриарху или к Романову. — Задумался, а к кому с таким вопросом то идти, добавил. — В собор, к батюшке. Разузнаю все.

— Ты… Я… — Опять заблеял Буйносов-Ростовский. — Мне поговорить бы с… Подумать. А ты пока узнай, друг мой. Узнай.

— Тогда. — Улыбнулся Франсуа. — Не смею задерживать. Когда мне ждать ответа?

Он узнал, что есть у русских такая нехорошая и странная пословица — «Обещанного три года ждут» и надеялся, что так долго ждать ему не придется.

— Я. Я подумаю.

— Тогда я разузнаю, и завтра.

— Завтра? — Вновь встрепенулся Буйносов-Ростовский. — Уже завтра?

— Человека пришлю или сам.

— Давай я к тебе. Ты же в покоях царевых сейчас. Зайду сам. Решу, подумаю. Утро вечера мудренее. Да, да. Зайду. Ближе к обеду. — Сбивчиво выдал князь. — С сестрой поговорю и… Ну и ты.

О каком вечере шла речь не очень ясно, солнце еще не заходило, хотя и клонилось к горизонту. Вроде бы день.

Они распрощались, и Франсуа ушел оставив Буйносова-Ростовского совершенно ошалевшим. Через некоторое время его, все так же сидящего и смотрящего в стену, потревожили слуги. Те, что занимались подачей угощений.

— Господин. Иван Петрович, солнце наше. Господин.

Он перевел взгляд на говорившего, насупился. Ему очень не нравилось, когда слуги выводили его из раздумий. Но сейчас причина была нужной и приказать выпороть нерадивого казалось не за что.

— Господин. Скоро вечеря. Скоро гость прибудет, как ты и просил, надо стол накрыть. Прикажешь убрать все или оставить чего?

— Дичь горячую готовь. Холодное… — Он указал не мясное нарезанное и неприглядное блюдо. — Это убирай. И вот это. Солений неси. Все должно красиво быть. Гость добрый у нас.

Слуга поклонился и вышел, а Буйносов-Ростовский вновь замер в раздумьях.

С одной стороны, Игорь Васильевич и вся эта связанная с ним перемена его жизни, очень и очень злили князя. Сводили с ума, доводили до белого каления. Позор, какой позор. Его застали в поместье Мстиславского, его заставили делать то, чего князю не по чину, а уж тем более князю, сестра которого замужем за царем! А потом царя не стало. И это все тоже происки этого Игоря Васильевича. И перестал Иван Петрович быть кравчим. Не нужен был этому новому господарю кравчий. Не был он в Москве, воевать ляха ушел. А потом, как говорят, Псков, Новгород, шведов.

— Может и подохнет там. — Проговорил одними губами с неприятной ухмылкой Буйносов-Ростовский. — А может…

На лбу его появились морщинки, свидетельствующие о глубоких раздумьях. Губы повторили:

— А может…

Идея нового взлета сама собой пришла к нему в гости. Франсуа. Правая рука этого Игоря. А кто Игорь? За ним все войско. Многие тысячи человек. И в Москве за него многие. А против? Горстка людей. Да и не то чтобы против, кто против такой силы пойдет, они же больше вопросы задают, понять хотят. Они супротив на становятся. Как можно, если царем изберут человека, против него быть. Они скорее за себя, обезопасить, оградить от иных людей. Не от воли царевой, а от бесчинства его людей. От безродных, никчемных помощников. От тех защитить, кто попирает права боярские, кто на их земли засматривается. Ведь бояре — то, князья, издревле были, стояли у трона и по первому зову в бой рядом с царем шли.

А тут недомыслие. И если царь это все затеял, то может не по своему разумению, а по навету людей, которые зла отчизне желают и всем, кто за нее радеет. А кто радеет больше? Тот у кого люди, земля, дело,князья да бояре.

Но. Но!

Франсуа мог стать проводником вновь к трону. С меньшим риском. Все же задавать вопросы царю, сговариваться с другими людьми против тех, кто якобы за царя стоит, опасно. Да, сам Игорь Буйносов-Ростовскому был противен. Как он принудил его тогда в Москву ехать, как оскорбил.

Князь вздохнул, потер лицо руками

Но за Игорем сила. И если к этой силе прибиться, хоть и через такой брачный союз, то может удастся вновь в палаты царские пробраться. Вернуть былую славу. Вернуть престиж и уважение. А то сейчас уже как-то и не смотрят на него люди московские, когда идет он. А за спинами, уверен он, ухмыляются и пальцами показывают.

Дума. Тяжкая дума.

Иван Петрович сидел и не замечал, как слуги меняют кое что на столе. Даже приятный запах дичи, что не мог не бить в ноздри, не порадовал его. Слишком глубоко погряз он в своих размышлениях. И только стук шагов по лестнице, грузных, тяжелых, вывел его из оцепенения.

Важный гость сегодня будет. С важными словами. С опасной мыслью.

Несколькими днями ранее. Монастырская келья

В темноте и прохладе монастырской кельи, без свечей и какого-то прочего освещения, находились двое. Один лежал навзничь и глазами пытался осознать потолок. Дыхание его было тяжелое, сбивчивое, и запах от тела шел вовсе не добрый. Здоровые люди не пахнут так и не хрипят их легкие. Второй же вошел совсем недавно и смотрел на первого от прохода. Там, за его спиной, остался свет солнца и яркость дня. Глаза постепенно привыкали к мраку, но толку от этого было мало, слишком темно здесь было.

— Здравствуй, государь батюшка. — Проговорил басовито, стараясь все же быть тихим.

Лежащий не ответил, даже не завозился, продолжал похрипывая дышать.

— Что же сотворили с тобой? Отец наш!

— Ты же сам… — Голос лежащего оказался слаб. Каждое слово давалось с трудом. — Ты же сам против меня встал. Чего уж. Все. Все вы от меня отвернулись.

— Нет. Как же можно, отец наш. Ты же царь. Собором избранный. Богом помазанный. — Пришедший сделал шаг, попытался осмотреться, помотал головой, но не видел ровным счетом ничего. Куда можно присесть, как занять более выгодную позицию, чтобы говорить с лежащим.

— Брата моего убили. И меня… Меня, считай тоже убили. Один хуже второго. Все против меня встали. — Говоривший неприятно чмокнул губами, видимо провел языком по ним, чтобы снять сухость. Кашлянул, вздохнул или простонал, понять сложно. Добавил. — Уходи. Дай умереть хоть. Спокойно.

— Отец наш. Да как же. Я к тебе добрался, расспросить хочу. Истину познать. Только ты ее ведаешь. — Пытался разговорить лежавшего вошедший.

— Ведаешь. — Процедил зло больной, чуть завозился. — Какая истина? Что один бес другого пожрал? Молодой волк подкараулил старого и клыки ему в шею воткнул. Пока тот меня… — Послышался кашель, хрип, возня. — Бесы… Как же плохо. Плохо мне. Дурно.

— Отец, потерпи. Скажи только, а как? А что же было?

— Ты же там был. Ты же с ним. Иван.

— Не надо имен. Здесь мы все люди господа.

— Хорошо тебе. Человек господень. Ты пришел и уйдешь. А я здесь. К-ха. Я тут сгнию. В дурмане. Во мраке. Во тьме.

— Скажи, как он тебя?

— Он? — Кашель превратился в смешок. — Нет. Меня большой волк сгноил. В могилу одной ногой поставил. До такого довел, что я ночь и день путать стал. Еще немного бы… Еще малость самую… — Дыхание после тирады пришлось восстанавливать. — А молодой ему клыки в шею. Кровью пол залил. Я — то не видел, но отец наш не обманет. Он все поведал. Все пояснил. Смириться сказал. А как? Как! — Начал было он выкрикивать, попытался подняться, сесть. — Как! Смириться! Если я!

Послышался звук ослабевшего, павшего обратно на лавку тела.

— Немощный. Никому не нужный. Живой мертвец. — Вновь раздался смешок. — А смириться не могу. Хочу. Но не могу.

— И не надо. Ты же отец наш, государь, батюшка.

— Я? Смешно. Ой рассмешил. — От лежбища донесся кашель. — Ты брось это дело. И меня брось. Тут ты ничего не найдешь.