Ровно в четыре утра (СИ) - Хренов Алексей
Унитаз восстановлению не подлежал.
Узнать, насколько удачно сработало его пожелание фюреру, Кузьмичу, разумеется, было не суждено. Для него всё закончилось гораздо прозаичнее — обратным курсом, ещё несколькими часами над тёмной Балтикой и посадкой на Кагуле.
Который тоже появился по расписанию.
Корреспонденты добрались до острова только на следующий день. Вишневский, Азаров и Мирошниченко почти сразу отловили Преображенского и устроили импровизированное интервью, а затем растворились среди лётчиков, командиров и экипажей, вытягивая подробности ночного налёта.
Ржевская тоже поучаствовала в разговоре с командиром полка бомбардировщиков, а потом отправилась к самолётам — разговаривать с экипажами.
У одного из ДБ-3 к стоявшему возле кабины крупному лётчику подошёл техник с какими-то вопросами, и почти одновременно от соседней машины кто-то громко окликнул:
— Кузьмич! Дойди до штурмана группы!
Капитан обернулся, что-то ответил и махнул рукой.
Надя невольно замедлила шаг.
Мужчина несколько постарел, раздался в талии, а усы за прошедшие годы успели разрастись до совершенно неприличных размеров. И всё же не узнать его было невозможно.
Да ну, быть не может.
Кузьмич поднял голову и увидел её.
Несколько секунд оба просто смотрели друг на друга, а потом Ржевская взвизгнула, бросилась к нему.
Кузьмич заорал, шагнул навстречу, распахнув руки.
На этом вся корреспондентская солидность закончилась. Кузьмич сграбастал её в охапку и так прижал к себе, что блокнот оказался на траве, а карандаш воткнулся Кузьмичу точно под ребро.
— Рыжая зараза…
— Сам-то! — Она отстранилась ровно настолько, чтобы рассмотреть его лицо, и тут же снова обняла. — Господи, Кузьмич… А усы-то зачем такие отрастил?
— Красавец потому что.
— Был красавец. Теперь Будённый после тяжёлой болезни.
Они ещё долго не могли толком разойтись, перебивая друг друга, вспоминая Испанию, Китай, общих знакомых и тех, о ком теперь приходилось спрашивать осторожнее. Надя, конечно, выспросила и про Хренова — каким он был в Китае, что вытворял, как летал и почему Кузьмич после Владивостока больше его не видел.
Кузьмич отвечал, вспоминал старые истории, даже пару раз рассмешил её, но всё время оставлял при себе то, о чём думал с той самой минуты, как увидел Надю.
Наконец он не выдержал.
— Надь, я вчера Хренова видел. Вернее, сначала решил, что Хренова.
Улыбка исчезла с её лица.
— Лёшу?
— Сам чуть не охренел. Даже командиром его назвал. Только не он это. Мальчишка совсем, двадцать один год, старший сержант. И отчество Васильевич.
Надя смотрела на него молча несколько мгновений.
— А похож?
Кузьмич медленно покачал головой.
— Рожа вроде другая. А улыбается так же, зараза.
— Он здесь?
— Вчера был. С каким-то лейтенантом с гидроаэродрома приезжал. Сегодня не видел.
Надя кивнула и больше спрашивать не стала.
Двадцать один год. Васильевич. Другое лицо, другая биография. Этого было более чем достаточно, чтобы постараться выбросить нелепую мысль из головы.
Люди не молодеют на семь лет.
Странный молодой Хренов ещё несколько раз всплывал в мыслях, но война быстро забила голову вещами куда более насущными.
Налёт начался почти буднично.
Где-то у командного пункта закричали, кто-то ещё успел переспросить, чего именно там увидели, и только на краю аэродрома резко захлопали зенитки.
Кузьмич вскинул голову.
Высоко над полем блеснули самолёты.
— Ложись! Вниз! — заорал он.
Надя ещё пыталась разглядеть, что происходит, когда Кузьмич схватил её и буквально стащил за земляной вал у стоянки. Он прижал её к земле и накрыл собой. Надя уткнулась лицом ему в гимнастёрку, слышала совсем рядом его тяжёлое дыхание и чувствовала, как он весь напрягся в ожидании первого удара.
Бомбы ещё только шли вниз.
Их не было видно, зато вой быстро набирал силу, становясь всё ниже и тяжелее. Несколько секунд Наде казалось, что этот звук висит прямо над ними и никуда не движется.
Потом земля ударила в лицо.
Первый разрыв лёг где-то за стоянками. Второй оказался ближе. От третьего вал дёрнулся так, будто кто-то снизу попытался его приподнять, а сверху хлестнуло землёй.
Надя ещё сильнее вжалась в землю и прикрыла голову руками.
Что-то резко чиркнуло по валу.
— Лежи!
Над аэродромом прошла следующая группа, и вой начался заново.
Надя успела подумать только о том, что хуже всего именно эти несколько секунд между звуком и ударом, когда ещё можно надеяться, что бомба уйдёт дальше.
Грохнуло совсем рядом.
Воздух толкнул обоих в землю, рот мгновенно забило пылью. Где-то сверху просвистело что-то тяжёлое и с тупым ударом врезалось за валом.
Кузьмич дёрнулся, но с Нади не слез.
— Лежи, рыжая!
Следующая серия ушла дальше, к краю поля.
Сквозь звон в ушах Надя уже различала рёв моторов. Между разрывами мелькнули истребители, а с противоположной стороны аэродрома одна за другой начали подниматься свои машины.
Ещё несколько секунд они не шевелились. Потом грохот стал уходить дальше, и Кузьмич осторожно приподнялся.
Надя сразу заметила длинный рваный разрез на его брюках. Ткань на бедре была располосована почти от кармана до колена, но крови не было.
— Тебя задело?
Кузьмич ощупал ногу, убедился, что всё цело, и только потом уставился на брюки.
— Вот суки.
Он с явным горем провёл пальцами по распоротой ткани.
— Хорошие были штаны. Я их всего второй год носил.
Надя несколько секунд смотрела на него, потом всё-таки нервно рассмеялась.
— Кузьмич, тебя чуть не убило.
— Меня не убило. А штаны — всё.
Между стоянками уже бегали люди, откуда-то тащили огнетушитель. Возле одного из ДБ-3 техники пытались натянуть обратно маскировочную сеть, зацепившуюся за стойку.
Надя поднялась и только теперь увидела, насколько близко легли бомбы.
За стоянкой зияла свежая воронка. Несколько деревьев возле неё были срезаны почти у земли, у ближайшего сарая не хватало половины крыши, а над полем тянуло дымом.
Она ещё раз оглядела воронки, срезанные деревья и сарай без половины крыши.
— И часто у вас такое? — с ужасом спросила она.
Кузьмич проследил за её взглядом и пожал плечами.
— Да. Сегодня ерунда. Мазилы какие-то прилетали.
Утром Вишневский со своей компанией уехал обратно в осаждённый Таллин.
И уже там, среди сводок, обстрелов, редакционной суеты и историй, к Ржевской время от времени возвращались слова Кузьмича, каждый раз отзываясь старой болью.
Рожа вроде другая.
А улыбается так же.
В это время молодой Хренов рулил.
К самостоятельным вылетам Каштанкин допустил его накануне, просто предупредив, что самолётов у них мало и геройствовать желательно так, чтобы машину потом можно было использовать ещё раз.
Собственного «амбарчика» Хренову не полагалось. Исправных МБР-2 было меньше, чем желающих на них воевать, поэтому перед каждым вылетом доставался тот, который оказался свободен и ещё способен оторваться от воды.
Почти весь полёт вокруг стояла одна и та же темнота, из которой штурман время от времени требовал довернуть то вправо, то влево. Лёха послушно крутил «амбарчик», хотя постепенно начинал подозревать, что с таким же успехом они могли лететь куда угодно и делать вид, что воюют.
Потом снизу внезапно проступила дорога.
— Вот она. Влево пять. Хорошо. Курс.
Лёха почувствовал, как после сброса МБР слегка подбросило. Через несколько секунд внизу трижды полыхнуло, возле дороги загорелось что-то крупное, после чего штурман совершенно буднично объявил, что можно ложиться на обратный курс.
Лёха даже не сразу поверил, что на этом всё.
Почти час они тарахтели в темноте, два раза повернули направо, один раз налево, три раза сказали «бах» — и его война на сегодня закончилась.
Когда дошло до рапорта, штурман только качал головой, читая Лёхин отчёт, в котором час тарахтения с тремя «бабахами» превратился в «прицельное бомбометание по живой силе противника в районе города Пярну с последующим выходом из-под огня зенитной артиллерии без повреждений благодаря грамотному маневрированию».
