Ровно в четыре утра (СИ) - Хренов Алексей
Капитана Каштанкина особенно порадовали «возгорание крупного объекта и беспорядочное бегство личного состава противника в неполном обмундировании».
— В неполном обмундировании — это без штанов, что ли? — Каштанкин дочитал, хмыкнул и постучал пальцем по листу. — Хренов, у тебя образование какое?
Лёха, не сомневаясь, доложил:
— Ейское училище имени товарища Сталина.
Каштанкин ещё раз прочитал рапорт и внимательно взглянул на Хренова.
С товарищем Сталиным спорить он не стал и объявил благодарность всему экипажу.
Глава 13
По штату не положено
Первая половина августа 1941 года. Остров Сааремаа. Гидроаэродром Кихельконна.
Шарик в новой части прижился удивительно быстро.
Через два дня никто уже не сомневался, кому именно принадлежит огромное лохматое чудовище. Пёс ходил за Хреновым на аэродром, ждал у воды его возвращения с вылетов, спал возле его койки, честно дежурил возле столовой, рассчитывая на трёхразовое питание.
Поэтому довольно скоро Шарик перестал быть просто Шариком.
Он стал Хреновым Шариком.
А иногда и просто Хреновым.
— Хренов! Пошёл отсюда! — чаще всего звучало от пищеблока.
На окрик одновременно оборачивались старший сержант и его собака.
Проблема заключалась лишь в том, что один Хренов состоял на довольствии, а второй кормился исключительно за счёт личного обаяния, жалости окружающих и того, что удавалось выпросить возле столовой.
В один из вечеров Шарик положил морду на лапы и тяжело вздохнул.
— Вот только не надо давить на жалость. Я тебя хорошо знаю. Ты на кухню как на службу ходишь три раза в день — объедки, рыбьи головы и очистки там при тебе не залеживаются.
Шарик снова тоскливо вздохнул и поднял на хозяина глаза, полные собачьего горя.
Лёха старался обеспечить его пропитание, да и сам Шарик в меру сил участвовал в собственном продовольственном обеспечении. Регулярно являлся с мышами, временами притаскивал пойманных в камышах уток, а однажды с гордостью предъявил Лёхе почти целого зайца.
Проблема приобрела совсем уж острый характер, когда лохматый товарищ торжественно появился с чьей-то курицей.
Лёха некоторое время рассматривал добычу.
— Шарик, это пока ещё кража или уже бандитизм?
Шарик радостно ткнулся ему мокрым носом в ладонь.
Попытка решить вопрос официально закончилась ожидаемо.
У интенданта выяснилось, что поставить Шарика на довольствие мешает сущая мелочь — для военного ведомства такой собаки не существовало.
В штатах он не числился, происхождение оставалось сомнительным, воинское звание отсутствовало, а специальность пока ограничивалась умением трескать всё, что плохо лежит.
Документов у Шарика тоже не было.
От интенданта Лёха вышел задумчивым.
Шарик преданно семенил рядом.
— Видал? Бюрократия. Родину защищать разрешается, а казённую кашу лопать не имеешь права.
Шарик виновато махнул хвостом.
— Ничего. Мы тебя сейчас оформим. Хочешь, мы из тебя ездовую собаку сделаем⁈
К вечеру у них появился план.
Он был настолько идиотским, что Хренов сразу почувствовал к нему повышенное доверие.
Возле пищеблока за крайними сараями начинался кустарник. Дальше шёл лес, откуда временами действительно забредала разная живность. За последнюю неделю там видели лису и даже кабана, а некоторые несознательные воины клялись, что собственными глазами наблюдали медведя.
Правда, вечером выяснилось, что медведь был с рогами и говорил протяжное «му».
Но направление мысли Лёхе понравилось.
— Готовься, лохматый мешок. Завтра будешь спасать социалистическое продовольствие от грозных хрюнделей.
Лёха потряс перед Шариком старой свиной шкурой, с большим трудом выменянной у местных на несколько литров бензина. Откуда взялся бензин, на что его обменяли до этого и сколько человек участвовало в цепочке, Хренов уточнять не стал.
— Секрет фирмы, — гордо пояснил он.
Операцию назначили на раннее утро, когда пищеблок уже просыпался, а большая часть аэродрома ещё пользовалась последними законными минутами сна.
На заднее крыльцо вышел старший повар с ведром очисток, поставил его возле двери и закурил. Почти сразу в кустах за помойной ямой подозрительно затрещали ветки, а затем раздалось довольное, удивительно натуральное хрюканье.
Повар поражённо замер.
Шарик, честно нёсший службу у задней двери в надежде на внеплановый завтрак, навострил уши.
Из кустов снова призывно хрюкнули.
Шарик ответил оглушительным лаем и радостно понёсся туда, совершенно не сомневаясь, что началась давно обещанная хозяином игра.
Кусты заходили ходуном. Послышалось рычание, лай, тяжёлое сопение и приглушённая возня, среди которой время от времени прорывался сиплый шёпот Хренова.
— Тише ты, скотина… До смерти залижешь!
Повар осторожно вытащил папиросу изо рта и прислушался. По всем признакам представление пока шло даже лучше, чем рассчитывал Хренов. Шарик лаял с нужной степенью убедительности, кусты трещали, предполагаемый кабан хрюкал достаточно натурально, а сам Лёха уже начинал подозревать, что зря недооценивал в себе актёрские способности.
Именно в этот момент с другой стороны поляны снова раздался тяжёлый треск, после которого кусты медленно раздвинулись.
Лёха замер, всё ещё обмотанный свиной шкурой. Шарик тоже прекратил возню и настороженно повернул голову на новый звук.
Сквозь кусты на поляну неторопливо продрался здоровенный кабан. Совершенно настоящий.
Несколько секунд Хренов молча смотрел на него и с некоторым запозданием подумал, что постановка неожиданно получила второго исполнителя, причём гораздо лучше подготовленного к роли.
Здоровенный старый секач, почти метр в холке, с тяжёлой башкой, жёсткой щетиной и клыками замер напротив лицедеев.
Вся операция по постановке служебной собаки на довольствие внезапно показалась чрезмерно оптимистичной.
Первым пришёл в себя Шарик.
— Гав, — сказал он уже значительно менее уверенно, чем минуту назад.
Секач опустил голову, шерсть на загривке встала дыбом, и из него вырвался короткий злой хрип.
Лёха осторожно снял с плеч шкуру.
— Шарик, отвлеки его, я на дерево запрыгну.
Кабан рванулся вперёд.
Лёха швырнул ему навстречу шкуру и едва успел отскочить за дерево. Шарик метнулся в сторону, пропустил секача мимо себя, а затем, внезапно вспомнив о возложенной на него ответственности за социалистическое имущество, вцепился тому в заднюю ногу.
Кабан издал совершенно нечеловеческий визг и прибавил ходу.
Старший повар к этому времени успел сделать всего две затяжки.
Он так и остался стоять возле крыльца с папиросой в руке и открытым ртом, когда из кустов прямо на него вылетел огромный кабан, за которым с яростным лаем нёсся Шарик, время от времени пытаясь куснуть противника за задницу.
Секач снёс ведро с очистками, рассыпал по двору картофельную кожуру и на полном ходу исчез между сараями.
Шарик промчался следом.
Повар медленно выронил папиросу.
— Ну ни хрена себе!
Минут через десять возле пищеблока собралась едва ли не половина личного состава эскадрильи.
Шарик, наконец вынырнувший из леса, сидел посреди толпы, тяжело дышал, высунув язык, и с достоинством принимал поздравления. Выплюнутый им клочок кабаньей щетины переходил из рук в руки и с каждой минутой становился всё убедительнее.
Старший повар рассказывал уже в третий раз, причём размеры кабана заметно увеличивались с каждым пересказом.
— Я тебе говорю, здоровенный был, почти с грузовик. Вот отсюда вышел, прямо на пищеблок прёт, а Шарик как кинется! Прямо в морду ему!
— Медведю?
— Сам ты медведь. Кабану! Здоровенный секач. Не иначе как под продовольственный склад подкоп рыл.
Последнее предположение понравилось окружающим особенно сильно. К обеду выяснилось, что кабан давно присматривался к складу, ночью неоднократно проводил разведку, а утром предпринял решительную попытку захвата продовольственного имущества, сорванную исключительно благодаря бдительности Шарика.
