Негоциант (СИ) - Коллингвуд Виктор
— Дарья, у их нарты есть? Спроси, как часто они кормят собак в походе. И сколько юколы те съедают за день?
Ответил какой-то новый индеец, похоже, как в XXI веке были люди, всегда готовые поболтать о машинах, так и тут нашёлся свой фанат гонок на собаках.
— А что будет, если их один день кормить нормально, на второй оставить голодными, а на третий — кинуть две рыбёшки на всю упряжку? — спросил я, и, не давая рассмеяться над глупым чужаком, продолжил: — Правильно, собаки никуда не повезут, да и проживут недолго! Вот и у меня так. Я могу поставить печь, которая питается такими камнями. Это полезная печь, нужная мне. Но я должен быть уверен, что могу кормить её каждый день.
Тлагу бросил короткое предложение и индейцы заржали.
— Он говорит: Тогда не строй!
Я демонстративно криво улыбнулся и прокомментировал:
— Могу не строить. Но тогда они не смогут получить нужное количество ножей. Хитрому Лису нечем будет торговать. У женщин будет меньше ткани и иголок, мужчинам не достанется рома для праздника.
Общественность от такой перспективы заволновалась, а вожди нахмурились.
— Переводи! Я понимаю, что мужчинам «жёлтых ножей» надо охотиться и делать медь. Но может, нанять людей из других племён? За ром и ножи?
Серая Выдра и Тлагу ответили одновременно и крайне негативно, даже перевода ждать не пришлось.
— Нет? Чужих туда пускать нельзя? Понимаю. Тогда, может, пусть дети собирают вместо грибов и ягод? А ягоды можно у соседей купить.
Это предложение негатива не встретило, как, впрочем, и горячего одобрения.
— Скажи: я готов платить, чем скажут. Могу ромом, могу — порохом!
Вот тут одобрительно заворчали все мужики.
— Или сладостями! Дети и женщины их очень любят.
Теперь одобрительные гримасы были у всех в комнате. В результате мы договорились: во время навигации они дважды в луну сплавляют плот, гружёный рудой. А внизу их будет ждать оговоренное число названных товаров.
А потом Большой Бобёр сказал слово, которого я никак не ждал.
— Лес, — перевела Дарья.
— Что «лес»?
— Плот не простой будет. Сделают из хорошего леса, прямого. И за него отдельная плата нужна!
Гм. Нормально так! Прямо как в Тулу со своим самоваром!
— Дарья, скажи ему, что мы живём в лесу. У нас брёвна под ногами валяются.
Дарья открыла было рот, но тут Баженов взял меня за локоть — крепко, как берут, когда хотят остановить, а говорить при всех нельзя.
— Соглашайтесь, граф! За лес заплатим, если хороший.
Мне показалось, я ослышался.
— Да на хрена?
— Тут наверху ель да лиственница ровная: ветра нет, растёт медленно, дерево плотное. А ниже, к морю, лес весь кривой да рыхлый.
— И что?
— А то, что вниз по реке, у прибрежных и у тех, кто по морю ходит, доброе корабельное дерево в цене, а своего нет!
— Серьезно?
— Еще как серьезно. Вам плот всё равно нужен, чтобы руду везти. И цена лесу здесь — никакая! Заплатим железом. Или бронзой. А внизу руду используем, а лес у местных.обменяем на шкуры. Мех грузим на «Елисавету». Ежели за сезон десяток плотов — на добрую сотню шкур речного бобра надеяться можно.
Вот ни фига себе! Промышленный в рваном кафтане, оставшемся без пуговиц, жалованье — что дадут. И этот человек за минуту, на пальцах, разложил мне схему: купить там, где товар не стоит ничего, перевезти попутно с рудой по дармовой воде, продать там, где он ценится, и взять расчёт в той валюте, которая интересна нам самим.
— Семён Иваныч! А ты это сейчас придумал?
— Дык нет, года четыре как. Только кто ж меня одного пустит. Одному-то не сплавить, тут людей надо, да товар, да чтоб по дороге не убили. А теперь у вас люди для охраны и перевозки есть.
Он не стал ни просить, ни настаивать. Просто ждал.
— Берём хороший лес, — тут же решил я. — Твоя доля с плотов — пятая.
— Десятая, — быстро возразил Баженов.
— Что?
— Десятая, вашсиясь. С пятой мне завидовать будут. А с десятой — не так заметно.
Ну что же, дипломатические отношения мы установили, положительную репутацию заработали, торговые вопросы тоже порешали, настала пора переходить к военным делам! До этого Акаитчо касался грядущей войныдважды, но как-то вскользь: на пиру, где назвал меня братом, и на совете, где обещал привести и охотников.
Но это был, говоря терминами бизнеса, «рамочный договор», без указания численности воинов, сроков, обязательств, цены и обязанностей сторон. Теперь мы уселись вчетвером — он, я, Дарья и Мезенцев с тетрадью — и заговорили уже серьёзно.
Начал молодой вождь издалека, как у них принято, с того, кто кому родня и кто с кем ходил в прошлые годы. Из длинного захода следовало, что говорит он не за один посёлок.
— Сколько людей?
Акаитчо сначала коротко переговорил с Дарьей, но потом всё же озвучил:
— Сто. Может, сто сорок.
Я аккуратно поставил кружку. Сто сорок воинов здесь — это целая армия! У Баранова на всю Русскую Америку двести пятьдесят русских, половина из которых промысловики с рогатиной, в бой совсем не рвущиеся.
— Когда?
— Как вода станет большая и уйдёт. Раньше нельзя: охота и нерест.
— А потом? Сколько времени у нас будет?
— Он говорит: Котлеан слаб. Молодой вождь сидит на отцовом месте недавно. Люди слушают его за отца, не за него. Первый раз плохо будет — половина уйдёт. Долго воевать не придётся!
— Оптимист! — усмехнулся я. — Лучше рассчитывать месяца на три, а то и на четыре. Что он хочет за такой срок?
— Он пойдёт против Котлеана, если дадут ружья, порох, доплатят медью и снабдят продовольствием.
Мезенцев перестал писать. Первое, что мне захотелось сказать, было «сколько-сколько?»
— Медью, — повторил я. — Дарья, я не ослышался? На хрена ему? У них медь — своя!
Дарья переспросила. Акаитчо, кажется, слегка удивился вопросу.
— Своя — у рода. Не у него!
Только тут я понял, в чем нюанс. Родовая медь ему не принадлежит: он военный вождь, а не хозяин металла и даже не управляющий. Распоряжается этим ресурсом старуха, сидящая в соседней землянке. Ладно, понятно — у дикарей свои загоны. Хотят медь — будет медь.
— Сколько пороху?
Торговались долго. В итоге договорились, что ружей мы дадим по одному за пару приведённых им воинов. Но негодных мы отсеиваем сами. Дальше Акаитчо спросил о провианте:
— Кто идёт на войну, тот не бьёт зверя. Кто не бьёт зверя, того кормят. И собак их — тоже кормят.
Понятно, требуется не только провиант, но и фураж. Ладно, по сравнению с семью десятками ружей это уже мелочь, так что я только кивнул.
Расстались мы, вроде бы, довольные друг другом. Но я — воробей стреляный, понимаю, что попытка пересмотреть договоренности вполне реальна.
С выходом мы задержались, получалось, что если обратная дорога займёт столько же времени, опоздаем на два дня. Оставалось поспешать и надеяться, что Сукин хоть немного, да задержится.
Знак сделали при мне: полоска плетёного ремня с медной пластинкой в ноготь. Пластинку выбрала Седая Выдра, привязывала средняя дочь. Хоть наша репутация тут и окрепла, но постоянного контракта нам так и не дали. Знак давал право прохода одному каравану, туда и обратно, до нового совета. А там снова решать будут. Носить знак положено переднему, поэтому перевязь досталась Тыгаку.
— Фрол, запиши: на один караван и до нового совета.
— Записал уже, Ваше сиятельство.
Что ж, начальные цели мы даже перевыполнили, можно сказать, «ногу в дверь просунули». Теперь оставалось не испортить впечатление и работать.
Собаки взяли с места, и посёлок остался за поворотом.
Вставали затемно, быстро завтракали, собирались и шли по мёрзлому насту, пока солнце не начинало его отпускать. Днём делали короткую остановку, не разжигая костра, потом шли, сколько получалось, на стоянку вставали уже в потёмках.
