Негоциант (СИ) - Коллингвуд Виктор
На третий день провалилась головная нарта — в промоину под берегом, где ручей выел лёд снизу. Прокоп прыгнул в воду по пояс и обрезал постромки; собак вытащили, нарту тоже, а груз ушёл под лёд, потеряв с ним половину вырученных за товар мехов.
Прокопа раздели прямо на льду и растёрли водкой. Он трясся и ругался, больше от жалости по потере, чем от страха.
— Ты живой, — утешил я его. — А мех ещё наживём!
— Дык ваш же мех, вашсиясь!
— Мой. Оттого и говорю.
Врал, конечно, самому тоже было жалко до слёз. Даже не самого убытка, а того, что оборотный капитал уменьшается. Каждый рубль, упущенный сегодня, за три года мог стать сотней, не меньше.
Пока Прокопа отогревали и сушили, Дарья времени не теряла: заставила мужа скинуть кафтан, закутала в парку и одеяла и принялась нашивать медные пуговицы. Надо же, Степан своего слова не позабыл и отлил Баженовым замену из меди. Я взял одну и повертел. Грубая, неровная, вся в раковинах, следы отрубленных литников зашлифованы кое-как.
Степан заметил мой интерес и пояснил:
— Торопиться пришлось, вашсиясь, красоту наводить времени не было. Да и воска на форму не было, а из жира работа грубая получается. Ничего, доберёмся до дому — из латуни переделаю. Блестеть будут, как золотые, нашивай да любуйся!
И тут у меня в голове вдруг щелкнуло. Я-то мучился, изыскивая средства для найма, а они, оказывается, всё время под рукой были. Точнее — под водой без толку пропадали. Мы с «Клео» медную обшивку только с задравшейся части носа сняли, основная часть так и оставалась приколочена к затонувшему остову.
Я прикинул. На дне заброшенной бухты красно-жёлтого металла валялось где-то тонны три с половиной, а то и четыре. Семь центнеров уйдёт на производство бронзовых ножей, но остальное… Как мне тогда сказали? «На алтын меди можно у местных товара на целый рубль купить»? Алтын, то есть три копейки, весил около тридцати граммов. Получается, у меня бесполезно пропадает оборотный капитал где-то тысяч на сто рублей, если считать по покупательной способности. Но листом местные не возьмут: выглядит непрезентабельно, носить неудобно. А вот если украшения лить…
— А что-то покрупнее пуговиц можешь сделать? — уточнил я у нашего «медных дел мастера». — Так, чтобы на одежду можно было пришить, в волосы вплести или на руку надеть? И чтобы красиво было?
— Отчего ж не суметь? Я, как приноровлюсь, теперь и местный нож, битый из меди спроворю! — похвастался он. — Только там работы уйма потребуется, а толку мало, бронзовый отлить проще. А ещё вернее — из доброго железа, так что только ради забавы этим и заниматься…
— А как много можешь сделать? Надо, чтобы красиво смотрелось, но важнее — сделать много за короткое время.
— Украшениями торговать хотите? — смекнул он. — А что, это дело! Местные будут брать, они медь ценят пока.
Всё верно он понял, только в планах было не торговать, а платить! Монета — это ведь чистой воды условность, в этом качестве и бронзовые ножи могут пойти, и обручи, и кольца, и крупные пластинки, чтобы нашивать на одежду.
Надо только подобрать такие слова, чтобы убедить Баранова.
Потом мы стали идти и по ночам, благо было хоть и морозно, но ветер особо не мешал. Собак осталось двадцать пять из тридцати. Пятерых пришлось бросить: они садились и не вставали, и Прокоп каждый раз отходил в сторону, чтобы не смотреть. Когда оставался день пути, бросили две нарты и часть груза, оставили только одни нарты с мехом и кормом для собак на этот день. Упряжки регулярно меняли, слишком уж быстро измученные животные выбивались из сил.
Устье открылось к вечеру. Ну как, открылось? Качество картинки было не очень: серая вода, лёд по протокам, туман по всей ширине. Мы вышли на косу, и я поднял трубу.
Пусто.
За моей спиной одиннадцать человек молча снимали с плеч то, что несли, и садились. Потом Тыгак сказал:
— Дым.
Я навёл трубу в том направлении. Дальше, за мысом, за туманом вился дымок —тонкий, ровный, не костровый.
«Елисавета» нас дождалась!
[1] Там месторождение борнита, т.е. медно-железного колчедана. Он отличается от чистого медного колчедана по виду, и по составу. Но Степан мог видеть его, он встречается как примесь к медному колчедану.
[2] Кокиль — многоразовая форма. Слово пришло из французского языка в русский как раз на рубеже XVIII и XIX веков.
Глава 11
«Елисавета» стояла дальше, чем мы рассчитывали. Она отошла от прежнего места и встала мористее, у чистой воды.
— Насилу вас дождался! — крикнул Сукин с борта, ещё до приветствия. — Двое суток маневрирую. Часть льда взломало, его по бухте ветром и течением носит, встань я, где стоял — раздавило бы к утру. Ещё день — и ушёл бы, ваше сиятельство!
Молодец лейтенант! Двое суток крутиться на небольшом пятачке, чтобы тебя не расплющило — это надо уметь! Примерно как парковаться там, где запрещено, только вместо эвакуатора тебя ждёт уютное галечное дно.
Погрузка вышла нелёгкой: шлюпка ходила четыре раза, тюки закидывали на борт вручную, а собак пришлось поднимать по одной, в парусиновой петле. Животные на весу выли так, будто их тащили не на борт судна, а на живодёрню. Ощущения такие, будто рояль на пятый этаж без лифта заносили. Но инструмент хотя бы молчит, да и товарки из других квартир ему не подпевают. Ефимка снизу орал, чтоб не дёргались, но мохнатые придерживались другого мнения.
Первое, что я сделал на палубе, — сел. Просто сел на бухту троса и с полминуты ничего не делал.
Сукин оглядел нас с высоты трапа.
— Двенадцать, сколько и уходило. Ну, надо же!
— Все на ногах пришли, Иван Андреевич. Люди целы, собаки — нет.
— А груз?
— Груз… половина.
Он не стал уточнять, какая именно, — деликатный человек. Кликнул кока, и через полчаса в кубрике было то, за что я отдал бы уцелевшую половину груза: тепло, каша с салом и право снять с себя всё мокрое, тщательно растереться и переодеться. Сухие портянки и одежда после нашей безумной гонки по льду и снегу — это, доложу я вам, спа-салон с массажем и травяным чаем. В той жизни я знал людей, которые за баню и чистое бельё сдавали партнёров. Раньше я над ними смеялся.
Ефимка уснул сидя, с ложкой. Прокоп сушил портянки и ругался вполголоса на собак, будто они его слышали.
Доклад я сделал коротко, пока не сморило.
— Договорились. Обычный товар берут и заготовки для ножей, сколько привезём. Каждый год будут брать, если никто не помешает. Руду сплавляют плотами за ром, порох и сласти. Лес для тех плотов добрый давать будут, чтобы на корабли и лодки подходил.
Ни бумаги, ни печати, ни нотариуса. Слово дикаря против слова графа. В девяносто четвёртом я подписывал контракты ровно такой же юридической силы — и, что характерно, их соблюдали лучше, чем те, что с печатями.
— А медь?
— Медь у них родовая. Отдают по куску и с оглядкой.
Сукин поднял бровь.
— Мало дают меди?
— Очень мало, Иван Андреевич. Зато я договорился насчет союза. Весной у нас будут их воины. Добрых полторы сотни!
Тут он поставил кружку и хлопнул ладонью по колену.
— Да вы любимец Фортуны, граф! Ну что, теперь на Ситку?
— Пожалуй, да.
Тут Баженов с Дарьей встали рядом со мной.
— Ваше сиятельство! Высадите нас обратно на устье! — огорошил меня Семён. — Я ведь тут сейчас нужен, а не весной. Насчёт леса с местными договариваться надо, пока они добрые. Новый товар им показать. Да и насчёт найма батов уговориться. Атна-то по своей реке в тесноте справятся, кто и на плотах сплавится. А дальше руду чем везти? А так и баты у низовых наймём, а повезёт — так и людей, которые с ними ходят.
Мужик пришёл ко мне с бизнес-планом. Без презентации, без цифр, зато с горящими глазами и полной готовностью зимовать в тайге на голом энтузиазме. Я слушал и только диву давался. Вот что доля в прибыли животворящая делает! Хоть и всего лишь десятая часть.
