Граф поневоле (СИ) - Барчук Павел
— Это как? — искренне напрягся я.
— Да легче легкого. Неужто вы сами не знаете, как такое делается? Подаст батюшка ваш прошение в дворянскую опеку. Мол, сын — мот и глупец, состояние по ветру пускает, семью в долги вгоняет. И вас таки расточителем несомненно признают. А по расточительности положат опеку.
— На что положат? — не понял я. — Имение-то батюшкино.
— Дык в том и вся соль, ваше сиятельство. — Гиацинтов поднял вверх палец. — Имение покуда батюшкино, это верно. Но вы после такого признания ни продать, ни заложить, ни векселя дать, ни единой бумаги подписать уже не сможете. Все ваши обязательства — недействительные станут, любой суд их не примет. А как имение к вам перейдёт, оно тут же под хозяйской рукой опекуна окажется И будет вам опекун выдавать на прожитие, сколько сочтет нужным. Сиятельный граф окажется на казённом пайке.
Он подумал, глотнул вина и добавил уже тише:
— А ежели батюшка ваш ещё и через губернатора хлопотать станет, так вас и вовсе определят рядовым в дальний гарнизон, чтоб дурь вышла. Или в монастырь на покаяние. Только это уж не по опеке, это иной порядок и другие бумаги.
Твою же мать. Перспектива так себе. Значит, Пётр Николаевич не просто воздух сотрясал. Если он эту схему провернёт, я окажусь в положении бесправного раба с красивой фамилией.
— Неужто и правда граф так надумал поступить? — с любопытным блеском в глазах подался ко мне Гиацинтов.
Надо было срочно менять тему, пока судейский не заметил, что меня весьма впечатлила его короткая лекция о возможностях папеньки.
— Да нет, конечно… — усмехнулся и подлил Аристарху Львовичу ещё. — Специально изводит. Злится, что долгов наделал. Тут, видите, какая история… Батюшка мой утверждает, будто я пол-уезда в штос проиграл. Не понимает он, что в столице жизнь дорогая. Там надо соответствовать… Кстати!
Я легонько хлопнул Аристарха Львовича по плечу с самым что ни на есть дружеским видом.
— А хотите, помогу вам в Петербург перебраться?
— Как в Петербург? — восхитился размахом моей фантазии регистратор.
— Так на карете, друг мой. Как ещё, — подмигнул я, предлагая Аристарху оценить мою шутку, которая, чего уж скрывать, была на троечку.
Однако Гиацинтов правила игры уяснил крепко, а потому громко рассмеялся. Ну, или просто был уже в той степени пьян, когда веселит любая дурь.
— Послушайте, Аристарх Львович, — заговорил я максимально уверенно. — У меня в Петербурге связи имеются. Так, честное слово, могу поспособствовать вашему переводу. А там, сами понимаете, и люди другие, и денежное довольствие в разы приличнее.
Конечно, врал я Гиацинтову безбожно. Очень сомневаюсь, что у Аркашки найдутся какие-то связи. Однако конкретно сейчас мне надо было, чтобы этот молодой и глуповатый человек уверовал в мою для него полезность. В таком случае трындеть направо и налево о нашем сегодняшнем разговоре он не станет. Более того, будет доносить любую информацию, которая мне потребуется.
Испытывал ли я чувство стыда в этот момент? Честно говоря, нет. Гиацинтов выглядел как классический соплежуй и нытик, который тихо ненавидит всех вокруг, но при этом совершенно ничего не делает для того, чтобы изменить свою жизнь.
— Оооо… ваше сиятельство… — Из правого глаза коллежского регистратора выкатилась скупая мужская слеза. — Да неужто и правда поможете?
Слезу он не промокал, позволил ей скатиться по щеке и красиво упасть на ткань сюртука.
— Естественно! — кивнул я. — Такой хороший человек достоин лучшей жизни. К тому же работаете вы, верно, и правда на совесть. Вот, к примеру, смотрите… — На моей физиономии снова появилось выражение задумчивости, будто ищу способ доказать самому Гиацинтову, какой он профессионал. — О! Да вот же!
Я наклонился вперёд, поближе к регистратору.
— Вы же все бумаги переписываете. Знаете, что за кем числится и какие обязательства имеются. Скажите, Аристарх Львович, много ли закладных висит на Вельяминовых? Кто нынче наши главные кредиторы?
Гиацинтов вдруг перестал улыбаться. Оглянулся на закрытую дверь, словно нас могли подслушивать, затем уставился в свою рюмку.
— Дык… — он даже сбился на просторечие от волнения. — Странные дела с вашими долгами творятся, ваше сиятельство. Потому и запомнил, что закладные-то на имение через мои руки прошли. Дважды за зиму переуступку переписывал, а на прошлой неделе в третий раз сел. Такое, знаете, не забывается. Но это ладно, тут другой вопрос имеется. Сильно удивил меня один момент…
— Какой момент? — проникновенно поинтересовался я, подпихивая под нос Аристарху новую порцию вина и кусок поросёнка.
Гиацинтов хряпнул винишка, закусил. Снова расслабился.
— А такой, что про векселя ваши весь город говорит, — сообщил он мне, пережёвывая мясо. — Обычные кредиторы — тульские купцы, ростовщики, каретники — вдруг разом начали их передавать. С великой уступкою отдают, почитай, за полцены, лишь бы сбыть побыстрее. И всё в одни руки уходит.
— Эвона как… — задумчиво протянул я, откинувшись на спинку стула.
Знакомая, однако, ситуация. Кто-то скупает долги для консолидации. А когда придёт время — предъявит всё разом, и имение уйдёт с молотка прямиком в лапы кукловода. Могу уверенно сказать, именно так и есть.
— Кому отдают? — поинтересовался я ровным, спокойным тоном.
— Поверенному одному тульскому, — небрежно дёрнул плечом Гиацинтов. — И вот что интересно, Аркадий Петрович… — Аристарх снова глянул на дверь, понизил голос. — Отродясь у него таких капиталов не водилось. И водиться не могло. А тут — метёт ваши бумаги подчистую. Звать его…
Регистратор завис, уставившись мутным взором в одну точку. Несколько секунд просто бестолково молчал. Потом выдал:
— Вот беда какая… Фамилию его запамятовал. Вертится на языке, а ухватить не могу.
Я мысленно чертыхнулся, но виду не подал. То, что чиновник не помнит имени подставного лица, — нормально. Главное, что он помнит сам факт. А лицо подставное, к бабке не ходи.
— Аристарх Львович, — ласково спросил я, — так поди ж в реестрах поглядеть можно?
— Дык архив… закрыто уж. Завтра если только. Да и не велено нам бумаги сторонним показывать… — Гиацинтов замялся.
Я наклонился поближе.
— Аристарх Львович. Вы человек умный. Понимаете, что мне эта фамилия позарез нужна. Узнаете, чьё имя в закладных стоит, — век не забуду. Тогда вопрос с вашим переводом в Петербург — дело решённое. Понадобится время, это да. Но уж потом вы прямо в столицу отправитесь.
Гиацинтов сглотнул. Посмотрел на обглоданного поросёнка, потом на меня. Желание выслужиться перед графом и перспектива получить протекцию перевесили чиновничий страх.
— Сделаю, ваше сиятельство. Завтра к полудню выпишу вам и фамилию, и суммы, какие успею.
— Вот и славно, — я снова дружески похлопал его по плечу. — И ещё кое-что. Пров Матвеич, управляющий наш бывший. Вам с ним случайно не приходилось встречаться по службе?
Гиацинтов снова наморщил лоб, вспоминая.
— Пров-то Матвеич? Сычёв который? Как не приходилось. Он прошлой осенью к землемеру нашему уездному наведывался, чуть не всякую неделю. Копии со старых межевых планов просил. Тех самых, где пустошь ваша Горелая значится. Я еще удивился. Мол, чего это Сычев в присутствие зачастил? Так землемер сказывал, вроде бы граф, Петр Николаевич, велел управляющему границы уточнить.
Ай как интересно получается!
Я чуть не подпрыгнул на месте. Не потому, что мне было очень радостно из-за собственного разорения, а оттого, что все мои подозрения подтверждаются.
Очень сомневаюсь, будто Пётр Николаевич интересовался планами и границами. Значит, Пров Матвеич, сукин сын, действовал либо по чьему-то распоряжению, либо по своей инициативе. Но мотив у этих действий был только один. Пустошь и правда представляет из себя что-то интересное. Не как природное явление, а как актив, способный принести прибыль.
Мы посидели с Аристархом Львовичем ещё с полчаса. Я слушал его пьяные сетования на судьбу, сочувственно кивал и подливал вина, пока литровый графин не опустел окончательно. Регистратор дошёл до финальной кондиции: он уже клялся мне в вечной преданности и был готов хоть сейчас пешком идти в Петербург.
