Ровно в четыре утра (СИ) - Хренов Алексей
Шмелёв усмехнулся.
— Покажешь мне, где такая статья есть. Пиши рацпредложение, завизирую. Интендант с финансистом до сих пор от тебя заикаются, глядишь, и прокатит.
Вот после этого Лёха и отправился выяснять, каким образом превратить расход керосина из хищения социалистической собственности в производственную необходимость.
О том, что рационализаторство Хренова вышло за пределы родной эскадрильи, Каштанкин узнал совершенно случайно.
Командир соседней 15-й эскадрильи капитан Грошенков заглянул к нему по своим делам. Поговорили о вылетах, снабжении, потерях, а уже собираясь уходить, Грошенков словно между прочим вспомнил ещё об одном и с укоризной заметил:
— Ты бы своему Шмелёву намекнул, что соседние и дружественные части тоже Красному флоту служат. Моим он всё показал, а хренову бочку велел самим собирать.
Каштанкин насторожился и несколько секунд молча переваривал услышанное.
— Чего собирать?
— Хренову бочку. Моим техникам ваша понравилась, пришли посмотреть, как сделана, попросили помочь собрать такую же. Шмелёв всё показал, объяснил, а потом заявил, что у него своих самолётов хватает, и послал их искать бочку, мотор и всё остальное самостоятельно. Сам знаешь, берег у нас один, и каждое утро он кострами дымит. Так же песок греем, мешки таскаем. Какая тут, к чёрту, маскировка? Немцу карта не нужна, он на дым полетит.
Каштанкин начал понимать, о чём идёт речь.
— Подожди. Ты про ту железную штуковину, которую Хренов со Шмелёвым возле мастерских собрали?
Грошенков рассмеялся.
— Про неё. Так что я практически требую увеличить выпуск хреновых бочек. Дай Шмелёву команду, пусть моим поможет.
История с керосином заставила Хренова ещё раз вспомнить о приказе и выяснить, какие ещё формы материального поощрения Родина предусмотрела для политически сознательных авиаторов.
На следующий день, выкроив время, он забежал в штаб, подкупил машинистку Танечку самой своей очаровательной и многообещающей улыбкой, получил тот самый интереснейший приказ в руки и прочитал его, по привычке конспектируя самые занимательные места. Особенно его вдохновил раздел, посвящённый дальней и тяжёлой бомбардировочной авиации.
Из штаба он вышел исключительно вдохновлённым и в прекрасном настроении.
Ведь Хельсинки находился почти под боком.
Дальнейшие события развивались удивительно быстро.
Уже к вечеру среди комсомольцев начали обсуждать, что финны совершенно напрасно чувствуют себя спокойно в собственной столице, пока советские люди гибнут на островах и под бомбами. На следующий день мысль заметно окрепла и приобрела правильную политическую форму. Кто именно первым употребил выражение «нанести ответный удар по политическому центру белофиннов», установить так и не удалось.
На собрании среди прочих выступил и комсомолец Хренов — без лишнего пафоса, зато очень убедительно.
— Мы сражаемся. Но пока враг силён и он прилетает к нам. Хельсинки рядом, МБР туда спокойно доходит, бомбы у нас есть. Почему бы хоть раз не сделать наоборот? Пусть утром сами посмотрят на воронки и вспомнят, что война идёт не только возле Таллина, Ханко или Риги.
Предложение понравилось. Комсомольцы поддержали его единодушно. Политработник тоже нашёл мысль исключительно правильной, особенно когда речь шла об инициативе личного состава и ответе врагу.
Когда всё это наконец дошло до Каштанкина, тот выслушал доклад и первым делом поинтересовался, откуда вообще взялась такая замечательная мысль.
Несколько человек указали на комсомольца Хренова.
— Очень хорошо, — подвёл итог инициативе Каштанкин. — Раз Алексей Васильевич проявил такую политическую сознательность, пусть сам её и реализует. Скоро на Ханко назначен транспортный рейс, суньте его экипаж туда. От Ханко до Хельсинки рукой подать — вот они и разъяснят финнам нашу пролетарскую решимость в наиболее доходчивой форме.
Комсомольцы согласились с неожиданной готовностью.
Выяснилось, что командир шутить не собирался. Через пару дней Каштанкин вызвал Хренова и сообщил, что вместо дальнейшего совершенствования аэродромного хозяйства ему предстоит заняться своими прямыми обязанностями лётчика.
На Ханко требовалось доставить почту, несколько пакетов, боеприпасы и ещё огромное количество необходимых вещей, чтобы начальство согласилось ради них сгонять МБР через Балтику.
Лёха выслушал задачу стоически и без возражений.
После общения с технической службой возможность просто куда-нибудь улететь казалась почти отпуском.
В итоге Хренова действительно отправили на Ханко, а к вечеру его политическая инициатива уже летела над Финским заливом в сторону финской столицы.
Хельсинки показался впереди неожиданно быстро.
Сначала из темноты проступило слабое зарево над городом.
Большая часть города была затемнена, но кое-где всё ещё пробивался свет, и Лебедеву этого оказалось достаточно. Затем он отыскал береговую черту, и через несколько минут внизу уже различались чёрная вода гавани, длинные причалы и тёмные корпуса зданий.
Целиться в центр города никто не собирался. Гораздо интереснее выглядел Хиеталахти, где у самой воды теснились верфь, мастерские, склады, эллинги и краны. Всё, что требовалось для нормального судостроительного хозяйства и очень хотелось хотя бы ненадолго привести в ненормальное состояние.
Лебедев вывел их точно к гавани и начал командовать поправками. Лёха послушно держал курс, стараясь не думать о том, что всего четырьмя сотками они сейчас собираются объяснить крупной промышленной верфи своё отношение к финской внешней политике, причём на медленно тарахтящей над берегом летающей лодке.
Первая ФАБ ушла вниз и почти сразу растворилась в темноте.
Через несколько секунд возле причалов полыхнуло и на мгновение из черноты проступили вода, крыши и тёмный силуэт какого-то небольшого корабля.
Лебедев перегнулся через борт.
— Кажется, по финскому корыту попали.
Лёха решил не уточнять, что именно советская морская авиация только что назначила корытом. Ему просто чрезвычайно не повезло оказаться похожим на корабль в зоне боевых действий.
Вторая бомба легла уже среди мастерских.
На этот раз вспышка была тяжелее. Над крышами что-то взлетело, рассыпалось искрами, и почти сразу внизу занялся огонь. Судя по всему, механическому цеху предстояло некоторое время заниматься ремонтом исключительно самого себя.
А потом Хельсинки наконец вспомнил, что является столицей воюющей страны.
Где-то впереди ударили зенитки.
Сначала справа вспухло одно грязно-красное облачко, потом второе, уже значительно ближе. Над городом заметались лучи прожекторов.
— Проснулись, — сообщил Хренов. — А я уже начал думать, уйдём по-английски, не прощаясь.
Лебедев не ответил. Он прижался к прицелу и продолжал отсчитывать вслух секунды, словно всё происходящее вокруг относилось к совершенно другой войне.
Третья ФАБ тоже ушла к верфи.
Белый луч ударил прямо в кабину. Стекло мгновенно залило светом, за ним пропало всё — и город, и горизонт, и даже собственная кабина.
Лёха машинально зажмурился, опустил лицо к приборам и почти сразу бросил машину влево и вниз. МБР тяжело завалился на крыло, набирая скорость в снижении. Луч на несколько секунд сорвался, прошёл выше, затем снова начал шарить рядом.
— Четвёртая ещё висит! — судорожно проорал Лебедев.
— Бросай! Быстро!
Бомба отцепилась уже в развороте, Лёха продолжал тянуть самолёт к тёмной воде. Слева вспухли ещё два разрыва, один совсем близко, машину снова тряхнуло и по крылу простучали осколки.
Прожектор на мгновение поймал хвост, но МБР продолжал снижаться с разворотом, и через несколько секунд смертельное пятно света и очередь зенитных разрывов остались выше и позади.
Пытаясь проморгаться, Лёха начал выводить машину из снижения.
Четвёртая ФАБ тем временем ушла заметно дальше остальных.
Уйти по-английски не получилось. Пришлось прощаться долго, шумно и с взаимными пожеланиями всего наилучшего.
