Ровно в четыре утра (СИ) - Хренов Алексей
С берега донёсся грохот. Кто-то резко крикнул наверху, и почти сразу одно из орудий «Калинина» ударило так, что Надя невольно пригнулась. За первым выстрелом последовали ещё два, в воздухе потянуло порохом, палуба дрогнула под ногами, а люди вокруг разом притихли.
На несколько минут, оказавшись на военном корабле, она успела почувствовать себя почти в безопасности.
Как выяснилось, совершенно напрасно. Эсминец всё ещё стоял напротив города и продолжал стрелять.
К наступлению сумерек город почти исчез в дыму.
На рейде один за другим снимались корабли, и тёмные силуэты постепенно уходили в море.
— Мы в арьергарде. Последними пойдём.
Надежде нравилось это слово, и она не раз писала его в своих материалах. Теперь смысл оказался предельно простым — все уже уходят, а ты ещё остаёшься.
Около девяти вечера «Калинин» наконец дал ход, и Надежда, стоя у борта, смотрела, как Таллин медленно уходит назад, растворяясь в дыму, темноте и отблесках пожаров, совсем не так торжественно, как полагалось бы писать в газете. Ни заката над древними башнями, ни красивого прощания с городом не получилось — только чёрный берег, редкие вспышки в дыму и пожары, которые ещё долго были видны после того, как сам Таллин исчез в темноте.
Из темноты проступали силуэты транспортов, сторожевиков, тральщиков. Некоторые шли совсем рядом, другие угадывались только по пене за кормой.
Море оказалось куда теснее, чем она себе представляла.
Прошёл примерно час. Таллин давно исчез за кормой, люди на палубе начали понемногу устраиваться на ночь, а «Калинин» всё шёл на восток среди растянувшихся по заливу кораблей.
Впереди показались тяжело гружённые транспорты, и эсминец, прибавив ход, начал обходить их слева, ближе к северу. Тёмные борта один за другим уходили за корму, когда с небольшого тральщика впереди замигал сигнальный прожектор.
Надежда не поняла, что передавали.
На «Калинине», похоже, решили не задерживаться и продолжили обгон.
Через несколько минут море под кораблём взорвалось.
Надежду швырнуло на палубу так, что на несколько секунд она перестала слышать. Потом звуки вернулись разом — топот, крики, грохот металла, команды и шум воды где-то внизу. «Калинин» больше не шёл. Машины смолкли, свет погас, и повреждённый эсминец остался стоять посреди чёрного моря.
И тогда Надя услышала слово «мина».
Следовавшие за «Калининым» эсминцы тоже остановились. Кто-то из команды, всматриваясь в темноту, назвал их — «Артём» и «Володарский». Их тёмные силуэты ещё были видны неподалёку, и от одного этого становилось немного спокойнее — свои корабли рядом, значит, помогут.
На «Калинине» тем временем вытаскивали пострадавших, перевязывали прямо на палубе, где-то внизу боролись с поступающей водой.
К борту осторожно подошёл маленький МО-211. На него начали спускать тех, кто не мог идти сам, следом вывели контуженного Ралля. Надя видела его в штабе в Таллине. Адмирала поддерживали с обеих сторон, а он всё ещё пытался что-то говорить и оглядывался на свой повреждённый корабль.
Надежде тоже предложили перейти на катер, но она отказалась. Мест там и без неё почти не оставалось, а на палубе ещё хватало тех, кому помощь была нужнее.
МО-211 отвалил от борта и вскоре растворился в темноте.
Следом подошёл ТЩ № 47 — низкий, широкобокий кораблик, больше похожий на портовый буксир, чем на военный корабль. Впрочем, буксиром он когда-то и был, пока война не снабдила его тралами, пушкой и номером.
Теперь уже начали снимать остальных.
Надежда перебралась на его тесную палубу вместе со всеми. Там уже сидели спасённые с других судов, люди молча теснились, освобождая место для новых, и через несколько минут бывший буксир осторожно отошёл от «Калинина».
Далеко он не ушёл. В темноте, посреди минного поля, где вокруг стояли повреждённые и потерявшие строй корабли, торопиться было особенно некуда.
Так прошёл почти час.
Люди понемногу приходили в себя, кто-то перевязывал пострадавших, кто-то просто сидел, привалившись к борту. «Калинин» всё ещё виднелся неподалёку — неподвижный, разбитый, всё ниже сидевший в воде. Потом его силуэт словно начал растворяться в темноте, стал меньше и наконец исчез совсем.
Почти сразу неподалёку рвануло так, что Надежду снова ударило по ушам.
В ночи взметнулся столб огня и воды, на мгновение осветив море, переполненную палубу тральщика и тёмные силуэты кораблей вокруг.
— «Володарский»… — тихо сказал кто-то рядом.
Вспышка погасла, и эсминец начал тяжело оседать в воду.
Ещё недавно его тёмный силуэт рядом казался гарантией, что они не одни. Теперь «Володарский» погибал у них на глазах.
Почти сразу пришёл в движение «Артём». Куда именно он направлялся, Надежда уже не понимала — помощь требовалась сразу нескольким кораблям, а всё море вокруг теперь казалось начинённым минами.
Минут через десять вспыхнуло снова.
На этот раз взрыв выхватил из темноты «Артём». Эсминец словно споткнулся посреди моря, окутался дымом и начал быстро уходить под воду.
На палубе тральщика никто уже не разговаривал.
Теперь от трёх эсминцев арьергарда вокруг остались только обломки, люди в воде и редкие крики, доносившиеся из темноты.
И тогда ей по-настоящему стало страшно.
За несколько часов до этого на Сааремаа о происходившем в Финском заливе ещё только догадывались. До Кихельконны доходили обрывки донесений, из которых было ясно лишь одно — в море творится что-то очень скверное.
К вечеру погода окончательно прижала авиацию к земле. Низкая облачность, дождь, тяжёлое море после шторма — о полётах до рассвета можно было забыть.
Начальник финансов просунулся в дверь к Каштанкину в тот момент, когда командир уже начинал подозревать, что сон был какой-то довоенной привычкой, от которой вместе с мирной жизнью настоятельно рекомендовали отказаться.
На столе перед ним лежала свежая телеграмма. Пришла меньше часа назад — с рассветом выделить исправные машины на поиск отходящих из Таллина кораблей и разведку Финского залива.
Что именно происходило там сейчас, никто толком не знал. Из Таллина флот ушёл, после чего сведения начали приходить обрывками. Связь работала через раз, отдельные корабли что-то передавали, штаб что-то уточнял, а в Кихельконне из всего этого пока складывалось только одно — у Юминды творилось что-то скверное.
До утра оставалось несколько часов.
Каштанкин мучительно перебирал список машин, прикидывая, какие из них удастся поднять, а заодно пытался решить, кого именно отправить.
Экипажей хватало.
Хороших экипажей, как обычно, было несколько меньше.
— Товарищ капитан, я по Хренову. По выплате экипажу за рейд на Хельсинки.
Каштанкин поднял голову.
За последние сутки к командиру 81-й эскадрильи приходили из-за топлива, боеприпасов, продовольствия, неисправных моторов и даже из-за Шмелёва, который отказался отдавать мотористов на какие-то посторонние работы, справедливо заметив, что самолёты сами себя чинить пока не научились.
Хренова, к счастью, в этом списке до сих пор не было.
Финансист раскрыл папку и положил перед командиром несколько листов.
— Я звонил в управление. Там выслушали и ответили, чтобы я не морочил им голову. У них эвакуация.
Каштанкин некоторое время молча смотрел на него, потом на телеграмму перед собой.
Это заметно помогло ему не сказать первое, что просилось на язык.
— Товарищ лейтенант, вы, наверное, где-то в другой реальности живёте.
Финансист насторожился.
Каштанкин откинулся на спинку стула и устало потёр лицо ладонями.
— Немцы под Ленинградом. Под Таллином чёрт знает что творится. Флот неизвестно где. А вы пришли ко мне выяснять такую ерунду.
— Но по две тысячи каждому члену экипажа…
Каштанкин помолчал.
— Хорошо. Что вы сегодня ели на завтрак?
Лейтенант растерялся.
— А при чём тут это?
— Яичницу ели? Или мясо, может, вчера на ужин попадалось?
